Старое дуэльное поле, расположенное в лощине за городскими стенами, было заполнено народом. Собралась вся знать герцогства, от седобородых патриархов древних родов до безусых юнцов, жаждущих зрелищ. Они стояли на склонах холма, образовав живой амфитеатр. Их лица были непроницаемы, но в глазах читалось плохо скрываемое предвкушение. Но у каждого было свое. Старики ждали победы традиций, ну да, конечно… Молодые смотрели на седых патриархов снисходительно, примерно понимая, чем все закончится, ведь почти все из них побывали в моих сражениях.

Я стоял в центре поля, на специально очерченной мелом площадке. На мне была простая кожаная куртка, штаны и высокие сапоги. Никаких доспехов, никаких амулетов. Лишь на поясе висела кобура с револьвером, да в руках я держал мою верную винтовку, которую гномы, в знак особого уважения, прозвали «Аргументом». Длинный ствол из воронёной стали, ложе из тёмного, отполированного до блеска дерева. Но главной её особенностью были не красота и не надёжность, а то, чем она была заряжена. Специальные пули, отлитые из особого сплава и покрытые рунической вязью, разработанной лучшими мастерами Брунгильды. Каждая такая пуля стоила, как хороший боевой конь, но и эффект от неё был соответствующий.

В пятидесяти шагах от меня, на противоположном конце площадки, стоял мой оппонент. Альбрехт был великолепен в своей надменности. На нём был расшитый золотом бархатный камзол, а в руке он держал изящный магический посох, увенчанный огромным, огранённым рубином. Вокруг его фигуры уже клубилось и мерцало едва заметное марево, защитный барьер, сотканный из чистой магической энергии. Он смотрел на меня с откровенным презрением, как на таракана, которого собирается раздавить.

— Готов умереть, мужлан? — его голос, усиленный магией, пронёсся над полем. — Я сделаю это быстро, могу обещать это моей непутевой сестре.

Я ничего не ответил, лишь молча проверил винтовку. Герольд, стоявший на краю площадки, поднял белый платок.

— Да начнётся поединок чести! — его голос дрожал от волнения.

Платок взлетел в воздух.

И в тот же миг Альбрехт начал действовать. Он не стал тратить время на мелкие, разминочные заклинания, сразу пошёл с козырей. Воздух вокруг него загустел, наливаясь жаром. В его руках, над рубиновым навершием посоха, начал формироваться огненный шар. Он рос с каждой секундой, становясь всё ярче, всё горячее, обещая испепелить всё на своём пути.

Я же не торопился, спокойно, без суеты, вскинул винтовку к плечу, поймал в прицел самодовольную фигуру Альбрехта. Я не целился ни в голову, ни в сердце. Моей целью было то, что он считал своей главной защитой, его магический барьер. Плавно нажал на спуск…

Выстрел прозвучал громко и резко, как удар хлыста. Пуля, оставляя за собой едва видимый серебристый след, сорвалась со ствола. Альбрехт даже не пытался увернуться. Он был абсолютно уверен в непробиваемости своего щита, лишь усмехнулся, глядя, как крошечный кусочек металла летит ему навстречу.

Удар был оглушительным, в тот момент, когда пуля коснулась магического барьера, раздался звук, похожий на треск ломающегося льда. Щит, способный, по словам Элизабет, выдержать прямое попадание из катапульты, вспыхнул ослепительным светом, а потом разлетелся на тысячи мерцающих осколков. Как будто в него ударили не крошечной пулей, а огромным невидимым молотом.

Руническая вязь, нанесённая на пулю, сделала своё дело. Она вошла с барьером в резонанс, нарушила его внутреннюю структуру, заставила его коллапсировать изнутри.

Альбрехт замер, усмешка сползла с его лица, уступив место выражению абсолютного ужаса и неверия. Он смотрел на свои руки, на посох, на то место, где ещё секунду назад был его несокрушимый барьер. Огненный шар, который он так и не успел запустить, с шипением погас.

Толпа на холмах ахнула, никто не мог поверить в то, что произошло, всего один выстрел. Альбрехт, наконец, очнулся от оцепенения. В его глазах мелькнула паника, он что-то закричал, вскидывая посох, пытаясь сотворить новое заклинание. Но было уже поздно.

Второй выстрел.

На этот раз я целился ему в грудь. Я не чувствовал ни злости, ни ненависти. Этим выстрелом я окончательно принимал правила игры этого мира. Хотят умирать за власть, да без проблем…

Пуля ударила точно в то место, где под бархатом камзола билось его надменное, аристократическое сердце. Альбрехт дёрнулся, как будто наткнулся на невидимую стену. Его глаза расширились от удивления, он посмотрел на дырку в своей груди, из которой хлынула кровь, потом на меня. В его взгляде не было боли, лишь недоумение. Как будто он до последней секунды не мог поверить, что его, благородного Альбрехта фон Вальдемара, может убить какой-то мужлан с куском железа в руках. Он постоял так ещё мгновение, покачиваясь, а потом его ноги подкосились, и тело рухнуло на землю.

Над полем снова повисла тишина. Никто не смел пошевелиться или издать посторонний звук. Старые патриархи, что пришли сюда с последней надеждой, смотрели на бездыханное тело своего недавнего кумира и чемпиона, и на меня, стоящего с дымящейся винтовкой в руках.

— Вопросы ещё есть? — мой голос прозвучал тихо, но в этой мёртвой тишине его услышал каждый.

— Да здравствует герцог Михаил Вальдемар! — громко произнесли несколько молодых баронов, а следом за ними клич подхватили остальные.

Власть странная штука, особенно та, что сваливается на тебя, как мешок с цементом. Ещё вчера ты был просто бароном, пусть и «Железным», но всё же одним из многих, а сегодня ты уже герцог, чьё слово закон. Аристократы, которые ещё неделю назад смотрели на меня с надеждой, что мне на голову свалится унитаз, теперь кланялись так низко, что, казалось, вот-вот переломятся пополам. Убийство оппозиционного чемпиона на дуэли оказалось на удивление эффективным средством для укрепления авторитета. Иногда самые простые решения — самые верные.

Но эта новая роль, давила на плечи, сковывала еще сильнее. Бесконечные приёмы, пустые разговоры, разбор каких-то древних, пыльных законов, споры о налогах на шерсть и зерно… Я чувствовал, как медленно, но верно, превращаюсь в один из этих портретов, что висели в галерее замка. Важная, напудренная персона с застывшим выражением лица. И это меня пугало куда больше, чем любая армия Мортаны.

Я сидел в огромном гулком кабинете, который раньше принадлежал покойному герцогу, и тупо смотрел в окно. За ним моросил мелкий, нудный дождь, превращая мир в серое, размытое пятно. На столе передо мной лежала гора бумаг, требующих моей подписи. Прошения, указы, отчёты… От одного их вида хотелось выть. Моё место было там, где пахнет порохом и сталью, а не здесь, где пахнет пылью и интригами.

— Снова хандришь, Ваша Светлость?

Я даже не обернулся, я знал этот голос. Лира вошла в кабинет бесшумно, как всегда, и теперь стояла за моей спиной, положив мне руки на плечи. Её пальцы начали мягко массировать мои затёкшие плечи, и я невольно расслабился, откинувшись на спинку кресла.

— Не называй меня так, — пробормотал в ответ. — От этого «Ваша Светлость» у меня зубы сводит.

— Привыкай, дорогой, — прошептала лисица мне в ухо. — Теперь это твоя работа. Герцог Михаил фон Штольценбург. Звучит же!

— Звучит, как приговор, — вздохнул еще тяжелее. — Я скоро забуду, как держать в руках винтовку, но зато буду наизусть знать все статьи торгового уложения.

— Не преувеличивай, Элизабет прекрасно справляется с бумагами. А вот то, что ты уже неделю не выходишь из замка, это действительно проблема. Ты скоро мхом покроешься.

Лира обошла кресло и села на край стола, прямо на гору моих «важных» бумаг. Лисица слегка наклонилась над столом, демонстрируя из-под платья стройные ноги. Лира знала, как отвлечь меня от мрачных мыслей.

— Ты права, — я посмотрел на неё, и в голове, наконец, оформилось решение, которое зрело там уже несколько дней. — Ты абсолютно права. Хватит сидеть сиднем, пора работать.