Картина складывалась слишком хорошо, и именно это раздражало сильнее всего.

— Где мы?

— На запасном железнодорожном посту. Официально вагон продолжит путь утром. Вас здесь нет ни в одном пассажирском списке.

— Зато как заключённая я существую вполне убедительно.

— Иначе нас бы уже искали здесь.

Марина выдержала его взгляд.

— То есть вы публично обвинили меня, надели наручники и заставили Софью смотреть, как меня увозят, чтобы спасти мне жизнь.

— Да.

— И заранее сказать мне нельзя было.

Дмитрий не ответил сразу.

— Вот это особенно интересно.

— За нами наблюдали. Я не знал, кто именно и с какого момента.

— Можно было предупредить в вагоне.

— Тогда ваша реакция утром перестала бы быть настоящей. Если Редников или его человек следил за вами, он должен был поверить, что между нами действительно произошёл разрыв.

Марина медленно кивнула, и злость вернулась с новой силой.

— Поэтому вы не смотрели на меня. Поэтому говорили так, будто я вам чужая. И поэтому позволили мне думать, что предали.

Дмитрий встретил её взгляд.

— Да.

Она отвернулась к тёмному окну.

— Вы неисправимы.

— Возможно.

— Нет. Вы опять сделали то же самое. С Корнеевым решили, какую часть правды ему позволено знать, потом три года винили себя. Теперь решили за меня.

— С одной разницей.

— Какой?

— Вы живы.

Марина замолчала. От такой фразы трудно было злиться просто и чисто.

— Не используйте красивые слова.

— Я не пытался.

— Получилось.

— Простите.

— Второй раз.

— Могу повторить.

— Не поможет.

Он принял это без возражений, и именно отсутствие оправданий немного сбило её ярость.

— Я не прошу простить способ, — сказал Дмитрий. — Только понять, почему выбрал его.

— Понимание не даёт вам права повторить это ещё раз.

— Знаю.

— Нет, пока не знаете. А если бы я сопротивлялась? Если бы Софья полезла за мной? Если бы я после этого решила больше никогда вас не видеть?

На последний вопрос он ответил не сразу.

— Об этом я подумал.

— И всё равно сделали.

— Решил, что предпочту вашу ненависть вашим похоронам.

Марина закрыла глаза на мгновение. Утреннее предательство не исчезло от объяснения; унижение тоже осталось. Но теперь она видела всю конструкцию и понимала главное: Дмитрий не передал её Редникову. Он снова выбрал худший возможный способ сделать то, что считал правильным.

— Что теперь?

— До утра остаёмся здесь. Потом официально вагон продолжит путь как будто с вами.

— Как будто?

— Вы в него не сядете.

Интерес пробился сквозь злость.

— Пустой вагон.

— Да. Все, кому положено, будут считать, что Соколова внутри.

— А если его попытаются перехватить?

— Узнаем кто.

Марина невольно улыбнулась.

— Вот теперь вы снова становитесь чуть менее невыносимым.

— Быстро.

— Не обольщайтесь. Ненависть остаётся.

— Мне достаточно, что вы всё ещё разговариваете со мной.

— Самоуверенный человек.

— Живой человек.

Она посмотрела на него дольше, чем собиралась.

— И что будет со мной?

— Перевезу в место, о котором знают только мои люди. Временно.

— Я всё ещё против того, чтобы меня прятали.

— Я знаю.

— Но всё равно сделаете.

— Если придётся — да.

Марина покачала головой.

— Когда это закончится, я сама надену на вас наручники.

— Надеюсь, к тому времени у вас будет доказательная база.

— Вы сами научили меня собирать её тщательно.

Дмитрий тихо рассмеялся. Марина почти улыбнулась, потом вспомнила о последнем приказе сети.

— Телеграмма. «Убрать до рассвета». Мы так и не выяснили, кто её отправил.

— Пока нет.

— И Редников приехал именно до рассвета. Вы считаете это связанным?

Дмитрий помедлил.

— Считаю совпадение слишком удобным, чтобы его игнорировать. Но обвинять его без доказательств не стану.

— Его комиссия действительно получила настоящий приказ о передаче дела.

— Подлинный.

— Тогда у сети есть доступ достаточно высоко.

— Или она умеет пользоваться людьми, у которых такой доступ уже есть.

Марина посмотрела на снятые наручники.

— Получается, «убрать Соколову» могло означать не физическую расправу, а отстранение: арест, передачу другой комиссии, любое действие, которое выведет меня из расследования.

— Именно это мы и должны проверить.

— И мы снова не знаем, кому верить.

Дмитрий остался стоять.

— Теперь знаете хотя бы одного человека, которому не обязаны верить без проверки.

— Вас?

— Меня.

Он кивнул на наручники.

— После сегодняшнего имеете полное право.

Марина помолчала.

— Вы ошибаетесь только в одном. Я не перестала вам верить совсем.

Дмитрий не шевельнулся.

— Это не то же самое, что доверять.

— Пока нет, — согласилась она. — Но я знаю: вы не отдадите меня человеку, которого считаете опасным, даже если ради этого придётся сделать так, чтобы я вас возненавидела.

— Звучит не особенно утешительно.

— И не должно. Я понимаю, почему вы устроили этот арест. Понимать — не значит сразу простить способ.

Он принял это без попытки оправдаться.

— Справедливо.

— Тогда запомните новое правило. Я не обязана одобрять ваши решения, чтобы остаться рядом. А вы не будете считать моё доверие бесконечным запасом, который можно тратить без спроса.

— Попытаюсь.

— Лучше бы получилось.

Прежняя лёгкость между ними не вернулась, и Марина была этому почти рада. После такого она и не должна была возвращаться мгновенно. Вместо неё осталось более осторожное чувство: близость придётся восстанавливать следующими поступками, а не одним объяснением.

Дмитрий кивнул на лавку.

— Попробуйте всё-таки отдохнуть.

— Это приказ?

— На этот раз предложение.

— А вы?

— За дверью.

— В вагоне достаточно места.

Он посмотрел на неё с почти виноватой иронией.

— После сегодняшнего спектакля я хотел бы хотя бы одну ночь не создавать вам новых причин для ненависти.

Марина не удержалась от слабой улыбки.

— Разумное решение.

Он взял наручники со стола.

— Это тоже заберу.

— Нет.

Дмитрий остановился.

— Почему?

— Оставьте.

— Зачем?

Марина взяла их и положила рядом с собой.

— На память.

— О чём?

— О том, что если вы ещё раз решите спасти меня подобным способом, у меня уже будет подходящий предмет для разговора.

Он тихо рассмеялся.

— Спокойной ночи.

— Дмитрий.

Он уже взялся за дверь.

— Да?

Марина хотела сказать многое. Что утром действительно ненавидела его. Что сейчас почти рада увидеть. Что поцелуй никуда не исчез, несмотря на всё произошедшее. Что её настоящее имя до сих пор стоит между ними. Но выбрала другое.

— В следующий раз, когда захотите меня спасти, попробуйте сначала спросить.

Он перевёл взгляд на неё долго и серьёзно.

— Попробую.

— Это не обещание.

— Нет.

— Почему?

Уголок его губ чуть поднялся.

— Потому что уже слишком хорошо вас знаю и подозреваю, каким будет ответ.

Он вышел, оставив дверь незапертой. Марина ещё смотрела туда, где он стоял, потом перевела взгляд на наручники, на свободные руки, на тёмное окно. И впервые с момента публичного ареста позволила себе признать очевидное: Дмитрий Арсеньев не предал её. Он сделал нечто гораздо более раздражающее — снова оказался человеком, которому она хотела верить.

Марина почти сразу поняла, что Дмитрий не собирался спать. За дверью несколько раз прошли люди, послышались приглушённые голоса; в коридоре передвинули что-то тяжёлое, открылась наружная дверь вагона, и внутрь на миг ворвался холодный ночной воздух. Она лежала на узкой лавке, смотрела в темноту и пыталась убедить себя, что отдых полезнее любых догадок. Не получилось. Слишком многое изменилось за один день. Утром Дмитрий публично арестовал её, днём она была уверена, что Варвара не зря предупреждала: не верь Арсеньеву.