Телеграфный аппарат стучал так настойчиво, словно человек на другом конце провода знал, что Марина его не понимает, и оттого повторял одно и то же всё громче. Она открыла глаза не сразу. Сначала услышала металлическую дробь, торопливый шелест бумаги и мужские голоса за стеной, потом почувствовала под ладонью холодное дерево стола. Кто-то быстро прошёл по коридору. За дверью повысили голос, послышался тяжёлый удар, будто на пол поставили ящик, и почти одновременно с этим дверь распахнулась.

— Соколова, что вы наделали?

Мужчина на пороге был красен от волнения. Расстёгнутый форменный сюртук расходился на животе, седые бакенбарды топорщились, а в руке он сжимал лист бумаги так, словно намеревался предъявить его не человеку, а самому Господу Богу в доказательство чужой вины. Марина смотрела на него молча. Первой мыслью было не «где я?», а гораздо более практичное: он обращается ко мне. Второй — что имя названо чужое. Третьей — что всё вокруг тоже чужое. Она медленно опустила взгляд.

На ней было тёмное платье с узкими манжетами. Не костюм, в котором она вчера сидела перед двумя мониторами, разбирая журнал событий одного крайне неудачливого заказчика, а платье из плотной ткани, застёгнутое высоко под горло. Руки тоже были не её. Марина знала собственные руки слишком хорошо: длинные пальцы, тонкий белый шрам у основания большого пальца, серебряное кольцо, которое она почти никогда не снимала. Теперь пальцы были короче, кожа светлее, ногти аккуратно подстрижены, а знакомого шрама не было.

— Варвара Александровна!

Мужчина подошёл к столу. Его голос выдернул её из оцепенения. Марина заставила себя поднять глаза. Паника могла подождать. Она вообще редко приносила пользу, особенно когда сведений меньше, чем вопросов.

— Я вас слышу, — сказала она.

Собственный голос заставил её почти вздрогнуть. Он был ниже, чем она ожидала, но моложе её настоящего. Мужчина уставился на неё с такой смесью гнева и облегчения, словно до этой секунды опасался, что Соколова не только натворила нечто ужасное, но ещё и откажется это обсуждать.

— Слышите? Прекрасно. Тогда, быть может, объясните, каким образом специальный вагон, который должен был отправиться через Дубровскую, оказался направлен на северную ветвь?

Марина не ответила. Северная ветвь, специальный вагон, Соколова — пока ни одно из этих слов не складывалось во что-то полезное. Она огляделась, стараясь делать это без резких движений. Комната была небольшой. Стол, высокий деревянный стул, шкаф с папками, часы на стене, два аппарата на отдельной подставке и толстые провода, уходившие куда-то вверх. На столе стояла чернильница. Рядом лежали металлическое перо, песочница, стопка бланков и тяжёлый журнал в потёртом переплёте. Телеграф — настоящий, не музейный экспонат за стеклом и не декорация на съёмочной площадке.

У аппарата пахло нагретым металлом, бумагой и чем-то ещё — сухим, техническим, незнакомым и одновременно удивительно уместным. За мутноватым оконным стеклом двигались люди. Кто-то катил тележку. Пронзительно свистнул паровоз, и через мгновение здание едва заметно дрогнуло от прошедшего поезда. Она перевела взгляд на мужчину.

— Какой сейчас день?

Его лицо вытянулось.

— Что?

— День. Число.

— Варвара Александровна, вы изволите надо мной издеваться?

— Было бы странное время для шуток.

Он изучал её лицо дольше, чем было приятно, потом раздражённо ткнул пальцем в край стола.

— Семнадцатое сентября.

Марина проследила за его жестом. Под стеклянным пресс-папье лежал лист с напечатанной шапкой. В верхнем углу стояла дата. 17 сентября 1899 года. Она прочла её один раз. Потом второй. Цифры не изменились. Где-то внутри будто провалилась опора, на которой держалось всё привычное устройство мира. Марина почувствовала, как пальцы сами собой сильнее прижались к краю стола, и поспешно ослабила хватку. Паниковать было нельзя — по крайней мере не сейчас.

Что бы ни произошло, мужчина перед ней ожидает реакции Варвары Александровны Соколовой, а не женщины, которая ещё несколько минут назад — или вчера, или неизвестно когда — жила в двадцать первом веке.

— Вам дурно? — спросил он уже другим тоном.

— Нет.

Это была неправда. Но объяснение правды выглядело ещё хуже. Мужчина шумно выдохнул.

— Тогда объясните, ради всего святого, что произошло ночью.

Она взглянула на лист в его руке.

— Сначала объясните вы.

— Я?

— Вы пришли и обвинили меня в том, о чём я ничего не знаю. Если хотите получить внятный ответ, мне нужно понимать, в чём именно меня обвиняют.

Она говорила спокойно, хотя внутри всё ещё существовало две реальности одновременно. В одной её звали Марина Воронцова, ей было сорок два, и она знала, как выглядит экран системы мониторинга после восьми часов непрерывной работы. В другой на дворе стоял 1899 год, её называли Варварой и требовали объяснить исчезновение какого-то вагона. Мужчина моргнул.

— Ничего не знаете?

В его голосе мелькнуло то, что Марина слишком хорошо узнавала на допросах сотрудников после серьёзных инцидентов: не сочувствие, а первая отметка противоречия. Она чуть не выругала себя. Осторожнее.

— Я хочу услышать всё по порядку, — поправилась она. — Без ваших выводов.

— Моих выводов?

— Факты.

Он замолчал. Несколько секунд между ними слышался только нетерпеливый стук аппарата. Наконец мужчина подошёл к двери и прикрыл её.

— Хорошо. Факты так факты. Ночью вы дежурили здесь одна с половины первого до пяти утра. В два часа сорок минут поступило распоряжение относительно специального вагона номер восемьсот двенадцать. Вагон следовал в составе почтово-пассажирского поезда и должен был быть передан на Дубровскую ветвь. В два пятьдесят семь с нашей станции передали исправление. Согласно исправлению, вагон надлежало отцепить на следующем узле и направить северным путём.

— Кто подписал распоряжение?

— Вот этого мы пока и не знаем. Телеграмма была принята как служебная.

— А кто передал исправление?

Мужчина посмотрел на неё в упор.

— Вы.

За окном снова свистнул паровоз. Теперь звук показался Марине куда более далёким.

— На каком основании вы это утверждаете?

— Запись в журнале сделана вашей рукой. Подпись ваша. Отметка о передаче ваша. Дежурный следующей станции подтверждает получение.

— А вагон?

— Не прибыл туда, куда его направили.

— Куда он исчез?

— Если бы мы знали, Варвара Александровна, я бы сейчас разговаривал с вами гораздо спокойнее.

Он положил бумагу на стол. Марина не спешила её брать.

— Что было в вагоне?

Мужчина отвёл взгляд. Совсем немного, но достаточно.

— Я не уполномочен обсуждать содержимое.

— Значит, дело серьёзнее потерянного багажа.

— Вы и сами прекрасно знаете, что это не багаж.

Марина выдержала паузу. Настоящая Варвара, судя по всему, действительно должна была знать.

— Кто вы? — спросила она.

На этот раз мужчина отступил на полшага.

— Варвара Александровна…

— Я спрашиваю вашу должность.

Раздражение вернулось на его лицо, но в нём появилась тревога.

— Павел Елисеевич Романов. Начальник станции, если вы вдруг за сегодняшнее утро успели забыть ещё и это.

Марина кивнула. Так было лучше, чем спрашивать имя прямо.

— Павел Елисеевич, кто ещё имел доступ сюда ночью?

— Никто.

— Совсем никто?

— Дежурный помощник находился на платформе и в конторе. Стрелочники на своих местах. Вы были здесь.

— Дверь запиралась?

— Разумеется.

— Изнутри?

— В ночное время — да.

— Ключ?

Он указал на доску возле шкафа. Марина увидела несколько крючков. На одном висел небольшой ключ с деревянной биркой.

— Этот?