— Этот.

Она не стала спрашивать, почему он сейчас находится там. Слишком много вопросов подряд превращали интерес в подозрение. Павел Елисеевич вдруг нахмурился.

— Вы действительно ничего не помните?

Опасный вопрос. Марина провела ладонью по виску, больше выигрывая время, чем изображая недомогание.

— Я помню достаточно, чтобы понимать: если бы всё было так просто, вы не тратили бы время на разговор со мной.

— Это ещё почему?

— Потому что тогда меня уже забрали бы.

Мужчина открыл рот и закрыл его. Попала. Она сама пока не знала, насколько правильно понимает устройство этого мира, но люди во все времена действовали удивительно похоже. Когда доказательства кажутся абсолютно очевидными, начальники не устраивают длинные препирательства с подозреваемой у неё на рабочем месте. Они зовут тех, чья работа — задавать вопросы иначе. Павел Елисеевич отвернулся к окну.

— За ними послали.

— За кем?

Он не ответил сразу.

— За жандармами.

Внутри снова поднялся холод. Теперь времени стало меньше.

— Когда?

— Ещё на рассвете.

— И скоро они будут здесь?

Павел Елисеевич повернулся.

— Они уже приехали.

За дверью раздались шаги. Не торопливые, как прежде. Ровные. Павел Елисеевич заметно подобрался, расправил сюртук и вдруг стал выглядеть не разгневанным начальником, а подчинённым, который очень хочет заранее убедиться, что никто не заподозрит его в причастности. Она перевела взгляд на лежащую перед ней бумагу.

— Покажите журнал.

— Сейчас?

— Если запись сделана моей рукой, я хочу её увидеть.

— Варвара Александровна, я не думаю, что…

Дверь открылась.

— А я думаю, что это разумное желание.

Голос был спокойным. Марина повернулась. Первое, что она заметила в вошедшем мужчине, было не лицо и даже не форма. Она заметила, что он остановился сразу за порогом и прежде, чем обратиться к кому-либо, осмотрел комнату. Не оглядел из любопытства. Проверил. Стол. Окно. Аппараты. Павел Елисеевич. Она сама. Дверь за собственной спиной. Только после этого снял перчатки.

— Штабс-ротмистр Арсеньев, — представился он. — Дмитрий Сергеевич.

Павел Елисеевич поспешил навстречу.

— Дмитрий Сергеевич, я как раз пытался выяснить…

— Не сомневаюсь.

Арсеньев произнёс это без насмешки, но начальник станции почему-то умолк. Марина невольно отметила. Человек был не столько приятным или неприятным, сколько опасным. Такие не давят голосом, потому что привыкли получать ответы без этого. Арсеньев подошёл к столу, положил перчатки рядом с краем, но садиться не стал.

— Варвара Александровна Соколова?

— Да.

Он посмотрел на неё несколько дольше, чем требовала формальность.

— Павел Елисеевич сообщил, что вы плохо себя чувствуете.

Марина бросила короткий взгляд на начальника станции. Тот сразу начал оправдываться:

— Я только сказал, что она ведёт себя необычно. Спрашивала, какое сегодня число, потом мою должность…

— Очень предусмотрительно, — произнёс Арсеньев.

Невозможно было понять, к кому именно относилась эта реплика.

— Я хочу увидеть журнал, — сказала Марина.

Арсеньев посмотрел на тяжёлую книгу.

— Почему?

— Потому что меня обвиняют на основании записи в нём.

— Пока вас никто не обвиняет.

— Тогда почему у двери стоит жандарм?

Павел Елисеевич быстро обернулся. Марина заметила через приоткрытую дверь край мундира. Арсеньев проследил за её взглядом.

— Вы наблюдательны.

— Мне сегодня приходится.

— Почему именно сегодня?

Вот так. Без нажима. Почти лениво. Но вопрос уже проверял предыдущие слова. Марина позволила себе едва заметную улыбку.

— Потому что сегодня утром мне сообщили об исчезнувшем вагоне и записи, которую приписывают мне. В такой день невнимательность кажется роскошью.

Арсеньев помолчал.

— Справедливо.

Он повернул к себе журнал. Книга была уже открыта на нужной странице. Дмитрий Сергеевич провёл пальцем по строке и развернул её к Марине.

— Смотрите.

Она наклонилась. Записи шли одна под другой, аккуратные, с указанием времени, направления и содержания служебных сообщений. Почерк менялся от страницы к странице и, вероятно, от смены к смене, но на нескольких последних строках был один и тот же: ровный, чуть наклонённый вправо, с характерной длинной перекладиной у буквы «т». Арсеньев указал на одну строку.

— Здесь ваш почерк.

Марина смотрела на запись. У неё не было образца собственного нового почерка, однако рядом находились более ранние записи той же смены. Они выглядели одинаково. Спорить бессмысленно.

— Значит, писала я.

— Благодарю за признание.

Павел Елисеевич шумно вдохнул. Марина подняла глаза на Арсеньева.

— Я сказала, что писала. Я не сказала, что отправляла.

В комнате стало тихо настолько, что стук телеграфного аппарата за спиной показался громче. Павел Елисеевич перевёл растерянный взгляд с неё на жандарма. Арсеньев не изменился в лице, но Марина увидела другое: до этой секунды он беседовал с ней как с человеком, показания которого необходимо получить. Теперь начал слушать.

— Объясните, — сказал он.

— Пока нечего объяснять. Вы показали мне запись. Она похожа на соседние. Я признаю очевидное, но очевидное не всегда означает то, что удобно.

— Удобно кому?

— Это я и хотела бы выяснить.

— Каким образом запись могла появиться в журнале вашей рукой, если вы не передавали телеграмму?

— Не знаю.

— Однако допускаете такую возможность.

— Я допускаю только то, что подтверждается фактами.

Арсеньев чуть наклонил голову.

— И какие факты вам уже известны?

— Что запись существует. Что вагон исчез. Что на основании этой строки вы считаете меня причастной. Всё остальное пока пересказано со слов Павла Елисеевича.

Начальник станции возмутился:

— Да что же вы…

Арсеньев поднял ладонь, и тот снова замолчал.

— Хорошо, — произнёс Дмитрий Сергеевич. — Тогда начнём с фактов. Где вы находились в два часа пятьдесят семь минут минувшей ночью?

Она взглянула на него. Вот он, вопрос, которого она ожидала.

— Здесь.

— Уверены?

— Если верить журналу дежурств, должна была находиться здесь.

— Я спросил не журнал.

Пауза стала неприятной. Сказать, что она не помнит, означало укрепить подозрение. Выдумать — рискнуть столкнуться с фактом, известным ему и неизвестным ей. Марина выбрала узкую тропу между двумя ошибками.

— Я не могу сейчас восстановить каждую минуту ночи настолько точно, насколько вам хотелось бы.

— Необычно для телеграфистки.

— Почему?

— Потому что работа как раз требует точности во времени.

— Работа требует точно записывать сообщения. Она не требует помнить по часам каждое собственное движение после окончания смены.

Арсеньев перевёл взгляд на журнал.

— А смена закончилась в пять.

— Именно поэтому я и хочу увидеть всё, что записано до пяти.

Он не ответил сразу. Павел Елисеевич переступил с ноги на ногу.

— Дмитрий Сергеевич, может быть, не стоит позволять…

— Почему не стоит?

— Она ведь может…

Начальник станции осёкся.

— Что именно я могу? — спросила Марина.

Тот покраснел ещё сильнее. Арсеньев наконец сел напротив.

— Павел Елисеевич опасается, что вы попытаетесь изменить запись.

— При вас?

— Люди совершают удивительные поступки, когда напуганы.

— Тогда вам полезно будет увидеть, что я сделаю.

На этот раз угол его рта едва заметно сдвинулся. Это не была улыбка. Скорее признание того, что ход принят.

— Смотрите.

Марина развернула журнал к себе. Она начала не с роковой строки, а выше. Так проще видеть систему. Два часа двенадцать минут — принято служебное сообщение о задержке состава. Два двадцать четыре — передано подтверждение. Два сорок — принято распоряжение о вагоне восемьсот двенадцать. Два сорок три — запись об исполнении. Два пятьдесят семь — исправление маршрута. Три ноль две — подтверждение следующей станции. Она прочла записи ещё раз. Что-то беспокоило. Не содержание. Ритм.