— Что вы хотите показать?

Она выдвинула нижний ящик.

— Поможете?

— С чем?

— Снять.

Он взялся за край, и вскоре ящик оказался у неё в руках. Марина повернула его к лампе: царапины проступали плохо. Арсеньев прочитал и не изменился в лице — ни удивления, ни гнева, ни поспешного желания оправдаться. Просто смотрел на три слова.

НЕ ВЕРЬ АРСЕНЬЕВУ.

— Когда нашли? — спросил наконец.

— Сегодня утром.

— До Северной?

— Да.

Он поднял глаза.

— И всё равно поехали со мной.

— Я не знала, что означает надпись.

— Сейчас знаете?

— Нет.

Дмитрий не торопил её с новым ответом; от этого разговор стал только серьёзнее.

— Но после разговора с Редниковым поверили ей больше.

— Да.

— Поэтому искали сведения обо мне.

— Да.

Дмитрий провёл большим пальцем возле царапин, не касаясь букв.

— Чем сделано?

Марина не ожидала вопроса.

— Не знаю. Возможно, ножом для бумаги.

Он посмотрел на верхний ящик, где лежал маленький складной нож.

— Вероятно.

— Это всё, что вы хотите сказать?

— А чего вы ожидали?

— Например, что будете уверять меня, будто Варвара ошибалась.

Марина выдержала паузу, позволяя словам прозвучать полностью, без немедленного возражения.

— Я не знаю, ошибалась ли она.

— Или что это написал кто-то другой.

— Мог.

— Или что вас пытаются подставить.

— Возможно.

Раздражение поднялось мгновенно.

— Господин жандарм, вы совершенно не умеете защищать себя.

Дмитрий взглянул на неё.

— Неправда. Просто сейчас это не главное.

— Вас обвиняет женщина, которую вы расследуете.

— И которая, судя по всему, знала о нынешней сети раньше меня.

— Вас это не беспокоит?

— Беспокоит.

— Тогда скажите хоть что-нибудь.

Он снова посмотрел на надпись. Долго. Так долго, что Марина перестала ждать ответа. Потом произнёс:

— Правильный совет.

Она не сразу поняла.

— Что?

— Не верить мне.

— Вы серьёзно?

— Совершенно.

Он сказал это без вызова и без попытки понравиться. Оттого ответ прозвучал убедительнее любого оправдания.

— Почему?

— Потому что вы меня почти не знаете.

— Варвара знала.

— Возможно.

— Она явно знала достаточно, чтобы написать это.

— Или считала, что знала.

Дмитрий не отвёл взгляда. Он не спорил с Варварой и не пытался спорить с Мариной — лишь отделял её страх от доказательства, как отделял бы любое другое показание.

— Вы опять уходите от ответа.

— Нет. Я отвечаю честно. Вы не должны доверять мне только потому, что я веду расследование.

— Великолепно.

— Зато должны проверять мои слова.

— Уже.

— Я заметил.

Марина скрестила руки.

— Вы действительно не собираетесь оправдываться?

— Перед вами?

— Хотя бы.

— Если я скажу, что не руководил сетью, это что-нибудь изменит?

Она задумалась.

— Нет.

— Тогда зачем тратить слова?

— Потому что нормальные люди обычно возмущаются, когда их обвиняют в преступлении.

— Я возмущён.

— Вы мастерски это скрываете.

— Это тоже профессиональная привычка.

Марина почти усмехнулась, но удержалась.

— А если я решу, что вы лжёте?

— Продолжите расследовать меня.

— Вас это устраивает?

— Нет.

— Но остановить не будете?

Он посмотрел прямо на неё.

— Не смогу.

— Почему?

— Потому что вы всё равно не послушаете.

Вот теперь она улыбнулась. Совсем немного. И тут же почувствовала злость на себя. Этот человек был невозможен. Он скрывал информацию, использовал её в расследовании, признавал собственные ошибки так спокойно, что сердиться становилось труднее, и одновременно имел достаточно тайн, чтобы любая из них могла оказаться той самой, которую искала Варвара.

— У меня есть вопрос, — сказала Марина.

— Один?

— Пока.

— Прогресс.

— Почему Редников сказал, что вы продолжали старое расследование даже после закрытия комиссии?

Шум станции на секунду прорвался в комнату, но ни один из них не отвлёкся надолго.

— Потому что продолжал.

— Зачем?

— Хотел найти Корнеева.

— Нашли?

— Нет.

— След?

Дмитрий помедлил.

— Один.

— Какой?

— Через полгода после исчезновения человек, похожий по описанию на Корнеева, появился на станции далеко к востоку.

— Вы ездили?

— Да.

— Это был он?

— Нет.

Короткий ответ прозвучал так, будто за ним стояла давно пережёванная надежда, которую Арсеньев не собирался описывать подробнее.

— А потом?

— Ничего.

Марина дала ему паузу. Здесь уже не требовалось ускорять вопросами: каждое следующее слово он вытаскивал из памяти сам.

— И вы прекратили?

— Мне приказали.

— Кто?

— Начальство.

— Редников?

— Нет. Он уже не имел ко мне отношения.

Марина кивнула.

— Значит, всё.

— Нет.

Он сунул руку во внутренний карман мундира. Движение было таким неожиданным, что она напряглась. Дмитрий достал конверт. Не новый. Бумага была слегка помята на углах, но печать оставалась целой.

— Что это?

Он не ответил сразу. Положил конверт на стол между ними. Марина увидела почерк. Тот же наклон. Та же длинная перекладина в некоторых буквах. Почерк Варвары. Она узнала его по журналу. На лицевой стороне стояло имя: Господину Дмитрию Сергеевичу Арсеньеву. Марина подняла глаза.

— Откуда это у вас?

— Сегодня передали.

— Кто?

— Об этом поговорим через минуту.

— Почему оно запечатано?

— Потому что я его не открывал.

— Почему?

Дмитрий повернул конверт. На обратной стороне, прямо над печатью, рукой настоящей Варвары была выведена ещё одна фраза. Марина прочла её один раз. Потом второй. И всё, что она успела построить вокруг имени Арсеньева за последние часы, снова оказалось недостаточным. На конверте было написано: «Передать господину Арсеньеву только после моей смерти».

Марина долго смотрела на надпись, прежде чем снова поднять глаза на Арсеньева. «Передать господину Арсеньеву только после моей смерти». Бумага была настоящей. Почерк — тот же, что в журнале, в хозяйственных записях Варвары и на тех листах, которые Марина успела изучить за этот бесконечный день. Даже характерная перекладина в букве «т» была на месте. Подделать можно всё, напомнила она себе. Но первым пришёл совсем другой вопрос.

— Кто передал вам конверт?

— Мой человек, который продолжил осмотр вашей комнаты после того, как мы уехали к Редникову.

Марина нахмурилась.

— Без меня?

— При хозяйке дома. Мы искали не личную переписку, а документы, связанные с деньгами. Конверт обнаружили за задней стенкой письменного стола.

Она невольно усмехнулась.

— У Варвары была настоящая страсть к мебели с тайниками.

— Возможно, не без причины.

— Почему ваш человек вскрыл тайник?

— Потому что планка отходила. Внутри лежали два конверта. Один — с кассовыми записями, подтверждающими часть выплат Редникова. Второй — этот.

— И вы не открыли.

— На нём достаточно ясно написано, когда его следует открывать.

Марина снова посмотрела на фразу.

— Но я не умерла.

— Именно.

— Тогда зачем вы его мне показываете?

Дмитрий помолчал.

— Потому что письмо написано вами.

Формально он был прав. И от этого становилось только хуже. Марина взяла конверт, но пальцы не сразу подчинились. До этой минуты Варвара существовала для неё через чужие рассказы, почерк, одежду, несколько фотографий и следы чьих-то решений. Она была хозяйкой тела, квартиры, профессии и прошлого, в которое Марина вторгалась всё глубже с каждым новым часом. Теперь перед ней лежал голос Варвары. Не предназначенный Марине. Даже не предназначенный живому Арсеньеву. Письмо должно было заговорить лишь после смерти женщины, которая его написала. А Марина не знала, что произошло с этой женщиной.