Марина знала это ощущение. Когда смотришь на массив данных и ещё не понимаешь, где ошибка, но глаз уже зацепился за нарушение структуры.

— Можно предыдущую страницу?

Арсеньев перевернул лист. Павел Елисеевич недовольно произнёс:

— Что вы там ищете?

— Пока не знаю.

— Очень обнадёживает.

— Если бы я знала, мне не пришлось бы искать.

Арсеньев бросил на начальника станции короткий взгляд, и Павел Елисеевич снова замолчал. Марина сравнивала строки. Время. Сообщение. Отметка. Подпись. Вдруг она заметила.

— Что означает эта черта?

Палец остановился возле нескольких записей. Павел Елисеевич нахмурился.

— Какая?

— После времени.

Он подошёл ближе.

— Отметка о проверке часов.

— Каждый раз?

— Когда сверяются станции.

— Как часто?

— По установленному порядку.

Ответ был уклончивым. Она перевела взгляд на Арсеньева.

— Можно конкретнее?

— Обычно несколько раз за смену, — ответил он вместо начальника станции. — Точное время сверяется по контрольному сигналу.

Значит, он уже разобрался в работе телеграфа достаточно хорошо. Марина вернулась к странице. Контрольные отметки действительно повторялись. Не возле каждой строки, а в определённые моменты. Одна стояла в два часа сорок шесть минут. Следующая — в три часа ровно. Между ними находилась та самая запись: два пятьдесят семь. Марина перечитала соседние строки. Потом посмотрела на часы на стене.

— Павел Елисеевич, как записывается время сообщения?

— В каком смысле?

— По часам станции в момент передачи?

— Разумеется.

— Тот, кто передаёт, смотрит на эти часы?

— На дежурные.

— Где они находились ночью?

— Там же, где сейчас.

Марина снова взглянула на журнал. Внутреннее напряжение сменилось знакомым рабочим сосредоточением. На миг исчезли невозможный 1899 год, чужое тело и опасность разоблачения. Осталась задача.

— А если часы идут неточно?

— Для того и существуют сверки, — сухо ответил Арсеньев.

— Именно.

Он сразу понял, что она нашла что-то.

— Продолжайте.

Марина указала на контрольную строку.

— В два сорок шесть обнаружено отставание часов на четыре минуты.

Павел Елисеевич наклонился.

— Да.

— После сверки их перевели?

— Конечно.

— Значит, начиная с двух сорока шести станционные часы показывали правильное время.

— Да.

— А до двух сорока шести отставали на четыре минуты.

— Совершенно верно.

Марина перевела палец на запись об исходном распоряжении.

— Тогда сообщение, отмеченное как принятое в два сорок, на самом деле пришло примерно в два сорок четыре по контрольному времени.

— Приблизительно, — уточнил Арсеньев.

— Пусть так.

Она передвинула палец ниже.

— Но это исправление записано как переданное в два пятьдесят семь уже после сверки часов. Следовательно, здесь должно стоять реальное время станции.

— Стоит.

— А подтверждение следующей станции пришло через пять минут, в три ноль две.

— Что вас смущает?

— Вот это.

Она показала на маленькую помету на полях. Павел Елисеевич подался вперёд.

— Ничего особенного. Ответный номер.

— Когда он ставится?

— После получения подтверждения.

— Сразу?

— По возможности сразу.

— Кто его вписывает?

— Дежурный телеграфист.

— То есть я.

Павел Елисеевич раздражённо развёл руками.

— Разумеется, вы.

Марина перевела взгляд на Арсеньева.

— Тогда почему отметка сделана другим пером?

Начальник станции замер. Арсеньев ничего не сказал. Марина взяла со стола перо и положила рядом с журналом, не касаясь страницы. Чернила на роковой записи были тёмными, почти чёрными. Помета справа имела более бурый оттенок. Это само по себе ничего не доказывало: могли долить чернила, заменить перо, сделать запись позже. Но дальше было интереснее.

— Посмотрите на строку ниже. Сообщение в три десять. Те же чернила, что у основной записи. А ответный номер к исправлению маршрута — другие.

— И что из этого следует? — спросил Павел Елисеевич. — Мало ли когда она его приписала.

— Именно это я и хочу понять. Когда.

Арсеньев подался чуть ближе.

— Вы видите ещё что-то?

Удовлетворение мелькнуло и тут же исчезло: рано. Нельзя забывать, что сидит она не в безопасном офисе перед копией журнала. Сейчас она сама была объектом расследования.

— Пока вопрос.

— Какой?

— Если в три ноль две пришло подтверждение, почему запись о нём стоит после строки, которая по времени относится к трём десяти?

Павел Елисеевич нахмурился. Он перечитал страницу. Марина дала ему время. Такие вещи лучше не объяснять слишком быстро. Наконец он произнёс:

— Могла записать позднее.

— Могла. А могла запись появиться ещё позднее. Именно поэтому порядок важен.

Арсеньев смотрел на журнал.

— Вы полагаете, что строку внесли задним числом?

— Я пока ничего не полагаю. Я говорю только, что журнал не доказывает точную последовательность так безусловно, как вам казалось пять минут назад.

Он поднял глаза.

— Нам?

Ошибка стала очевидна.

— Вам обоим.

— А вам?

— Мне с самого начала казалось разумным сомневаться в доказательстве, которое обвиняет меня.

— Даже если оно написано вашей рукой.

— Особенно если оно написано моей рукой, а я не могу объяснить, почему оно здесь.

Арсеньев некоторое время молчал.

— Интересная формулировка.

— Какая именно?

— Вы снова не сказали, что не писали её. Только что не можете объяснить.

Неприятно кольнуло между лопатками. Он слушал всё. Каждое слово.

— А вы снова пытаетесь заставить меня утверждать больше, чем я знаю.

— Так вы не знаете, писали ли это?

Павел Елисеевич смотрел на неё уже почти испуганно. Марина медленно закрыла журнал.

— Я знаю, что не имею основания признавать передачу сообщения только потому, что почерк похож на мой.

— Но вы признали почерк.

— Я признала сходство.

— Вы сказали: «Значит, писала я».

Вот теперь ей действительно захотелось выругаться. Арсеньев не просто слушал. Запоминал дословно.

— Тогда исправлюсь, — сказала она. — Запись выглядит так, будто её сделала я.

— Лучше.

— Благодарю.

— Не за что.

На миг между ними возникло почти нелепое ощущение обычного разговора. Потом дверь открылась, и в комнату заглянул молодой служащий.

— Павел Елисеевич, Алексей Михайлович пришёл.

Начальник станции заметно оживился.

— Зовите. Немедленно.

Через минуту появился мужчина лет тридцати с небольшим, в тёмном рабочем сюртуке. Он держал фуражку в руке и выглядел так, будто его выдернули из дела, которое он считал куда важнее всех здешних разговоров. Увидев Марину, он остановился.

— Варя?

Вот и началось. Первый человек, который, судя по обращению, знал настоящую Варвару достаточно близко. Марина позволила лицу остаться спокойным.

— Алексей Михайлович.

Она выбрала наиболее безопасное обращение из услышанного. Мужчина нахмурился.

— Ты чего такая официальная?

— День располагает.

Он коротко усмехнулся, но взгляд остался тревожным.

— Это верно.

Арсеньев поднялся.

— Алексей Михайлович Жаров?

— Да.

— Телеграфный техник?

— Он самый.

— Вы обслуживаете аппараты на этой станции?

— И здесь, и ещё на двух соседних.

— Когда последний раз проверяли этот?

Жаров подошёл к столу. Марина заметила, что он не стал спрашивать разрешения у Павла Елисеевича. Значит, чувствовал себя здесь привычно.

— Позавчера вечером.

— Неисправности?

— Не было.

— Возможна ли передача с этого аппарата без присутствия дежурного телеграфиста?

Жаров посмотрел на Марину.

— Теоретически возможно всё, Дмитрий Сергеевич. Практически человеку надо войти сюда, сесть за ключ и знать, что делает.