— Ночью дверь была заперта?

— Варя всегда запирала.

Марина внутренне отметила первое полезное слово. Всегда. Привычка Варвары.

— Откуда вы знаете? — спросил Арсеньев.

Жаров пожал плечами.

— Потому что не первый год здесь работаю. Она и днём терпеть не может, когда кто-нибудь без дела к аппарату лезет, а ночью тем более.

— Почему?

— Потому что потом отвечать ей.

— Мне, — автоматически уточнила Марина.

Жаров взглянул на неё внимательнее.

— Тебе.

Она поняла, что сказала лишнее. Настоящая Варвара, конечно, не стала бы поправлять человека, который говорит о ней в третьем лице в её присутствии. Это был рефлекс Марины, привыкшей к точности формулировок. Арсеньев тоже это заметил.

— Значит, посторонний человек незаметно воспользоваться аппаратом не мог? — спросил он.

— Если только Варя сама его не впустила.

— А запасной ключ?

Жаров посмотрел на Павла Елисеевича. Тот ответил:

— Один у меня.

— Где он был ночью?

Начальник станции сразу напрягся.

— В моём кабинете.

— Кабинет заперт?

— Разумеется.

— Кто имеет доступ?

— Я.

Арсеньев выдержал паузу.

— Только вы?

Павел Елисеевич кашлянул.

— У помощника есть ключ.

— Ещё кто-нибудь?

— Не думаю.

Марина едва удержалась от реакции. «Не думаю» в вопросе доступа было ответом хуже, чем честное «не знаю». Арсеньев, судя по выражению лица, считал так же. Жаров подошёл к аппарату и провёл пальцами по креплению.

— А что произошло-то? Мне сказали только, что с ночной передачей неприятность.

— Вагон пропал, — резко бросил Павел Елисеевич.

Жаров перестал улыбаться.

— Какой вагон?

— Специальный.

— Тот самый?

Слишком быстрый вопрос. Марина запомнила его. Арсеньев спросил:

— Какой «тот самый»?

Жаров посмотрел на начальника станции, словно понял, что сказал больше нужного.

— Про который вчера говорили. Я видел, как его прицепляли. Охрана возле него стояла такая, что вся станция заметила.

Объяснение выглядело правдоподобно. Арсеньев не стал давить.

— Вы можете определить, передавалось ли сообщение именно с этого аппарата?

— Если его приняли на соседней станции, значит, отсюда.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет. Аппарат не хранит память человеческую.

Марина едва не улыбнулась. Последняя фраза была почти ироничной, хотя Жаров явно не подозревал, насколько она сейчас неуместна. У неё самой с памятью человеческой было всё слишком сложно.

— А лента? — спросила она.

Три мужчины посмотрели на неё. Жаров первым понял вопрос.

— Какая именно?

— Если сообщение принималось или передавалось, не остаётся ли бумажной записи?

— На приёмном аппарате остаётся лента, если использовался самописец. Здесь ночью работали ключом на линию, а ответ принимали на слух.

Марина разочарование не показала.

— То есть единственная местная запись — журнал?

— По этому сообщению, видимо, да.

Арсеньев спросил:

— Видимо?

Жаров развёл руками.

— Я не дежурил. Пусть Варя скажет.

И снова все взгляды оказались на ней. Марина уже начинала понимать, насколько опасной стала любая мелочь.

— Я хочу сначала проверить бумаги, — сказала она. — Если что-то сохранилось, проще найти, чем спорить о памяти.

— Вы необычно много сегодня спорите о памяти, — заметил Арсеньев.

— А вы необычно внимательно считаете мои слова.

— Это моя работа.

— У нас, похоже, есть что-то общее.

Жаров коротко рассмеялся. Павел Елисеевич посмотрел на него так, что смех сразу прекратился. Арсеньев лишь чуть прищурился.

— Возможно, Варвара Александровна. Именно это мы и выясняем.

Марина отвернулась к столу, чтобы никто не увидел, насколько сильно её задела эта фраза. У них не было ничего общего. Она вообще не должна была здесь находиться. Но сейчас эти мысли были бесполезны. Арсеньев ещё несколько минут расспрашивал Жарова об аппарате, ключах и ночном доступе. Марина слушала и собирала сведения. Настоящая Варвара работала здесь не первый год. Была аккуратна. Не любила посторонних возле рабочего места. Закрывала дверь по ночам. Знала Жарова достаточно близко, чтобы он называл её Варей. Павел Елисеевич относился к ней раздражённо, но до сегодняшнего происшествия явно доверял.

Это уже было чем-то. Наконец Арсеньев отпустил техника. Жаров задержался у двери.

— Варя.

Она взглянула на него.

— Что?

Он собирался что-то сказать, но заметил жандарма и передумал.

— Потом.

— Ладно.

Он ушёл. Марина запомнила и это. Арсеньев закрыл журнал.

— На сегодня достаточно.

— Для кого?

— Для вас.

— А для вас?

— Для меня только начинается.

Павел Елисеевич оживился:

— Что делать с Варварой Александровной?

Вопрос прозвучал так, будто Марина была спорным багажом. Арсеньев взял перчатки.

— Станцию не покидать.

— Я и не собиралась.

— До особого распоряжения.

— Это уже звучит иначе.

— Так и задумано.

Марина посмотрела ему в лицо.

— Вы считаете меня виновной?

— Я считаю, что служебная телеграмма, изменившая маршрут важного вагона, была записана вашей рукой в вашем журнале во время вашего дежурства.

— Это не ответ.

— Другого у меня пока нет.

Он повторил слова Жарова почти тем же тоном. Марина не знала, сделал ли он это специально. Скорее всего, да.

— А несоответствие в порядке записей?

— Интересно.

— Только?

— Пока только интересно.

— Вы не думаете проверить, когда именно появилась строка?

— Уже думаю.

— Каким образом?

Арсеньев надел одну перчатку, затем вторую.

— Варвара Александровна, если я стану заранее рассказывать каждому человеку, которого проверяю, каким образом собираюсь это делать, моя служба станет значительно сложнее.

— А моя жизнь, напротив, сейчас могла бы стать проще.

— Не обещаю вам простоты.

Он направился к двери. Марина услышала собственный вопрос прежде, чем решила, стоит ли его задавать:

— Дмитрий Сергеевич.

Он остановился.

— Да?

— Если вы выясните, что запись внесена позже, это изменит ваше мнение?

— Я ещё не сообщил вам своего мнения.

— Вы прекрасно понимаете, о чём я.

Арсеньев повернулся полностью. Павел Елисеевич стоял между ними и явно чувствовал себя лишним.

— Хорошо, — сказал жандарм. — Если выяснится, что журнал изменяли после вашей смены, это существенно изменит направление расследования.

— А если во время?

— Тогда вам придётся объяснить гораздо больше.

Честно. Марина предпочитала неприятную честность утешительной неопределённости.

— Понятно.

Арсеньев взялся за ручку двери, но снова задержался.

— И ещё одно.

— Слушаю.

— До моего возвращения ничего здесь не выбрасывайте, не уничтожайте и не переносите.

— Даже собственные вещи?

— Особенно собственные.

— Вы предполагаете, что среди них может оказаться доказательство?

— Я предполагаю, что сегодня лучше ничего не предполагать слишком уверенно.

Эта фраза ей понравилась больше, чем следовало.

— В этом у нас точно есть что-то общее, — сказала Марина.

Он посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом.

— Посмотрим.

Дверь закрылась. Павел Елисеевич дождался, пока шаги жандарма стихнут в коридоре, и повернулся к Марине.

— Я двадцать семь лет на железной дороге.

Она молчала.

— Двадцать семь, Варвара Александровна. И за всё это время у меня не было подобного безобразия.

— Полагаю, у меня тоже.

— Не дерзите.

— Я не дерзю. Я действительно надеюсь, что подобное со мной впервые.

Он сжал губы.

— До выяснения обстоятельств к аппарату не подходить.

— Тогда кто будет работать?

— Я вызвал Семёнова.

Ещё одно имя. Марина запомнила.

— Мои вещи я могу посмотреть?