Крид на секунду замер, затем медленно, с едва заметным прищуром посмотрел на старлея:

— А ты, Платонов… Ты сегодня утром подал рапорт о резком ухудшении состояния здоровья. Старое ранение плеча, постельный режим в Малом Казенном. Тебя нет на службе. Ни в сводках, ни на разводах. Если тебя с наганом в кармане прихватит комендантский патруль в воровском притоне — пеняй на себя. Я сделаю вид, что впервые слышу твою фамилию.

— Понял, товарищ майор.

— Ни черта ты не понял, старлей, — Крид сжал плечо Алексея своей тяжелой лапой так, что даже сквозь толстое сукно москвички хрустнули сухожилия. — Татарина ты по кабакам не найдешь. Он в город не сунется, пока не соберет воровскую верхушку. Но в Москве есть люди, которые знают про каждый шорох на уголовном дне. Те, кто сам боится прихода печорских волков больше, чем нашей милиции.

— Седой? — тихо спросила подошедшая Вера.

— Седой, — подтвердил Крид, отпуская руку Платонова. — Старый законник. Держит Марьину Рощу со времен нэпа. Он Татарина помнит еще сопляком с финкой. Если кто и знает, где у беглых логово — только он. Но в райотдел Седой не пойдет, за версту ментов чует. Ищи его через Соломона. И помни, Алексей: времени у тебя до первого утреннего гудка на заводах. Потом начнется резня, которую уже никакой МУР не остановит.

К полуночи Марьина Роща превратилась в глухой, враждебный лабиринт.

Здесь не было парадных сталинских высоток и асфальтированных проспектов. Вдоль кривых, заметенных сугробами переулков тянулись покосившиеся бревенчатые заборы, за которыми лаяли цепные псы, тускло чадили керосиновые коптилки в окнах деревянных бараков, а из темных прогалов между складами пахло сырым углем, перепревшим сеном и застарелым воровским страхом.

Платонов шел по Сущевскому валу, надвинув серую кепку-восьмиклинку на самый лоб. Рука в кармане грела шершавую рукоять нагана — взведенный курок давал то спокойное, волчье ощущение уверенности, без которого в здешние переулки ночью не совался даже взвод автоматчиков.

Он прочесал три шалмана: мутную чайную у Лазаревского кладбища, где собирались старые карманники-«ширмачи», полуподвальную пивную в Октябрьском тупике и бильярдную в глухом бараке артели гужевого транспорта. Везде стояла одна и та же липкая, гнетущая тишина. Урки сидели по углам, сжав челюсти, не прикасаясь к водке; глаза воров были налиты кровью и страхом. Слух о таганской бойне уже просочился на дно: город замер в ожидании лагерного реванша.

Лишь в третьем часу ночи, в сыром подвале бывшего доходного дома у Миусского рынка, старый еврей-старьевщик, трясясь от страха под дулом нагана, прошептал пересохшими губами адрес:

— Пятницкое кладбище… Старая часовня за чугунной оградой у третьих ворот. Седой ждет там. Только один иди, начальник… Если хвост приведешь — живым из Марьиной Рощи не выйдешь, там на каждом углу часовые с обрезами стоят.

Пятницкий погост встретил Платонова мертвой, призрачной тишиной.

Старые вековые вязы скрипели на морозном ветру обледенелыми ветвями, сбрасывая сухие снежные комья на гранитные плиты дореволюционных склепов. Метель над могилами крутила белые хороводы, заметая следы, а из-за покосившихся чугунных крестов тянуло запахом стылой земли и ладана.

У полуразрушенной кирпичной часовни с проваленным куполом чернели три фигуры в длинных черных пальто с поднятыми воротниками. Под полами пальто угадывались короткие стволы кавалерийских карабинов. Завидев одинокую фигуру Платонова, двое шагнули навстречу, выставив руки в карманах:

— Стой, легавый. Ствол на снег, руки за голову.

— Ствол у меня в кобуре останется, — спокойно, не сбавляя шага, бросил Платонов. Голос опера прозвучал ровно, без тени суеты. — Я пришел говорить с Седым, а не со щенками перелаиваться. А ну, позови хозяина, шелуха, пока я вам обоим уши не пообрывал.

Из тени часовни неторопливо выступил третий.

Это был невысокий, сухопарый старик лет шестидесяти в добротном драповом полупальто с каракулевым воротником и высокой бобровой папахе. Лицо его, изборожденное глубокими морщинами, казалось высеченным из желтого воска, а глаза — выцветшие, бледно-серые, с тяжелыми свинцовыми веками — смотрели на мир с той абсолютной, ледяной усталостью, какая бывает лишь у людей, проведших за решеткой сорок лет из шестидесяти. Пальцы старика, унизанные старыми синими перстнями с крестами и коронами, опирались на тяжелую трость с серебряным набалдашником в виде волчьей головы.

— Опустите волыны, дурни, — глухим, чуть дребезжащим, но властным шепотом распорядился старик. Подручные мгновенно отступили за могильные плиты. — Здравствуй, Платонов. Наслышан. Это ты в Серебряном Бору снабженцев за жабры взял? Дерзкий опер. Такие долго на белом свете не задерживаются.

— На тот свет, Седой, мы все успеем, — Алексей остановился в трех шагах, не вынимая руки из кармана. — Только ты туда вперед меня отправишься, если Татарин до рассвета доживет.

Старый вор в законе чуть заметно прищурился. На бледных губах старика мелькнула горькая, ядовитая усмешка:

— Пугаешь, старлей? Меня колчаковский трибунал в двадцатом к стенке ставил, меня в Соловках на лед голым выводили — не испугался. А ты лагерным бунтом стращаешь.

— Я не пугаю, дед, я констатирую, — Платонов сделал шаг вперед, заглядывая старику прямо в глаза. — На Таганке пятерых авторитетов зарезали, как баранов. Сегодня утром у Калитников пацана-газетчика нашли с перерезанным горлом. Татарин пришел не просто воровскую корону с тебя снять. Он пришел зачистить Москву под корень. Он считает вас всех предателями воровского закона, подстилками ментовскими. Если он поднимет лагерную шпану — через сорок восемь часов сюда войдет дивизия имени Дзержинского на танках. Перекроют заставы, блокируют Марьину Рощу, Сокольники, Таганку. Будут брать всех подряд — с наколками, без наколок, старых, малых. Погребут всю вашу воровскую малину под гусеницами, а выживших отправят на урановые рудники под конвоем без права переписки.

Седой молчал.

Ветер шевелил седые волоски, выбивавшиеся из-под его папахи. Старик опустил взгляд на серебряный набалдашник трости, сжимая его до побелевших костяшек. В глазах старого вора боролись два смертельных чувства: вековая ненависть к милицейской форме и ледяное понимание того, что офицер перед ним говорит чистую, беспощадную правду. Воровской мир старой России стоял на краю могилы, и толкнуть его туда мог один взбесившийся рецидивист из Печорлага.

— Где Громов, Седой? — тихо, с нажимом спросил Алексей. — Он у Татарина?

Старик тяжело вздохнул, выпустив в морозный воздух струю сизого пара:

— У него твой напарник, старлей. Вчера ввечеру на Каланчевке перехватили. Кто-то из бывших штрафников признал в нем петровского опера. Сабир его живьем держит. Пока держит. Хочет перед сходом на кон поставить, заставить кровью лагерную присягу подписать или кишки выпустить на глазах у братвы, чтоб другим неповадно было с легавыми знаться.

— Где они засели? Говори!

Седой поднял тяжелый, немигающий взгляд:

— А что взамен дашь, Платонов? Жизнь капитана твоего дорого стоит. Если я Сабира сдам — по воровскому закону сам сукой стану. На старости лет в предатели записаться прикажешь?

— Взамен я дам тебе тишину, — чеканно, рубя каждое слово, ответил Алексей. — Я беру Татарина и его десятку на себя. МУР не станет устраивать тотальную зачистку Марьиной Рощи. Мы не тронем твоих людей до конца зимы, закроем глаза на мелких карманников на вокзалах и дадим вам перезимовать без комендантских облав. Ты сохранишь свою масть, Седой. А город сохранит покой. Или так — или через два часа я поднимаю внутренние войска, и завтра к вечеру на твоей малине останутся одни угли. Выбирай.

Старик долго смотрел на темные силуэты кладбищенских вязов. Затем медленно, с трудом вытащил из кармана пальто клочок коричневой оберточной бумаги, на котором огрызком химического карандаша были нацарапаны две строки.

— Кунцево, — выдохнул Седой, протягивая бумагу Платонову. — За железнодорожной веткой, у поймы реки Сетунь. Старый кирпичный завод купца Шапошникова. До революции глину там месили, в войну склады артснарядов держали, а сейчас руины одни стоят. Цеха обвалились, но сушильные печи под землей целы. Там они сидят. Семь человек с карабинами и Сабир. Твой капитан в котельной привязан к чугунной трубе.