— Понял, товарищ майор, — через силу выговорил Алексей, чувствуя, как морозный озноб медленно отступает от затылка.

— Вот и ладно, — Крид застегнул ремень с «Маузером», подобрал с пола автомат Шатохина и выбил штурвал гермодвери наружу. — Забудь. Сейчас не об этом думать надо. Через два часа в Серебряном Бору начнется погрузка. Громов уже поднял комендантский резерв и вызвал Шестакову с постановлением на обыск.

Великан повернулся к выходу, бросив через плечо:

— Пора брать генеральскую дачу за жабры, Платонов. Посмотрим, из какого теста слеплены наши неприкасаемые снабженцы.

Колонна из двух крытых трехтонок ЗИС-150 и штабной «победы» пробивалась сквозь густые заносы Хорошевского шоссе без сирен и проблесковых огней.

Здесь, за пределами рабочей окраины, Москва кончалась внезапно, уступая место вековому, дремучему бору. Высокие мачтовые сосны, укутанные тяжелыми шапками свежего снега, стояли вдоль узкой расчищенной трассы нерушимой стеной, глуша мерный рокот грузовых моторов. В воздухе, врывавшемся сквозь щели брезента, пахло не заводской гарью и не паровозным шлаком, а чистейшей смолистой хвоей, озоном и тем сытым, барским покоем, который в столице полагался лишь избранным.

Серебряный Бор жил отдельной жизнью. За высокими глухими заборами из мореной лиственницы прятались ведомственные дачи академиков, генералов и заместителей министров — монументальные бревенчатые терема и каменные особняки в стиле прибалтийского конструктивизма, освещенные мягкими фонарями над въездными воротами.

Машины с автоматчиками комендантского взвода замерли на углу Четвертой линии, не доезжая ста метров до нужного участка. Фары погасили разом.

— Выгружайся по одному, без стука прикладов, — негромко скомандовал Крид, выходя из машины в расстегнутом овчинном полушубке. Майор оправил папаху, светлые глаза его в темноте казались двумя мерзлыми прорубями. — Громов, берешь отделение автоматчиков, перекрываешь заднюю калитку, овраг и спуск к реке. Если кто в исподнем сиганет через забор — стрелять поверх голов, при неповиновении класть в сугроб. Платонов, ты со мной на главный вход. Шестакова — за нашей спиной, бумаги держать наготове.

Вера Николаевна шагнула на хрустящий наст. На следовательнице был форменный бекеш из темного сукна, подпоясанный командирским ремнем, и каракулевый берет, из-под которого выбились темные пряди. Лицо девушки было бледным, заострившимся от напряжения, но в движениях сквозила холодная, железная собранность. Пальцы в шерстяных перчатках намертво сжимали коричневую кожаную папку с гербовым ордером на обыск и выемку.

— Телефонный провод на столбе перерезан, Виктор Иванович, — шепотом доложил Грач, выныривая из метели с тяжелыми армейскими ножницами-кусачками в руках. — Отрезал под самый изолятор, звонить им теперь разве что в рельс.

— Пошли, — коротко бросил Крид.

Дача номер восемь занимала почти полгектара реликтового леса.

За кованой чугунной решеткой на высоком гранитном цоколе высился двухэтажный дом сложной архитектуры: нижний ярус из дикого колотого камня, верх — из отборного лиственничного бруса под крутой черепичной крышей. Из широких кирпичных труб в ночное небо лениво поднимался белесый дымок с запахом березовых поленьев, а сквозь плотные шелковые шторы на первом этаже пробивался теплый, янтарный свет люстр.

У массивных ворот с коваными дубовыми листьями стояла застекленная сторожка. Внутри, привалившись к теплой чугунной печке, дремал охранник в форме ведомственной милиции Главснаба, положив карабин на колени.

Крид подошел к калитке, нажал на бронзовую кнопку звонка и, не дожидаясь ответа, с силой налег плечом на железную щеколду.

Замок хрустнул, сорванный с мясом. Створка распахнулась с глухим стоном, и цепь автоматчиков в белых маскхалатах поверх шинелей веером хлынула на заснеженный плац перед парадным крыльцом, беря дачу в плотное кольцо.

Охранник в сторожке вскочил, роняя карабин на пол, ошалело схватился за кобуру, но Платонов уже шагнул в будку, выставив ствол нагана прямо в переносицу сторожа:

— Тихо, служивый. Одно лишнее движение — и пойдешь под трибунал за сопротивление органам государственной безопасности. Оружие на стол, руки на затылок!

Парень побелел, судорожно сглотнул и медленно поднял руки, вжимаясь в теплую стенку буржуйки:

— Дяденьки… вы чего… Это ж дача замминистра товарища Ильина… Вас же расстреляют к утру…

— Молчи, пока язык цел, — Алексей сноровисто выдернул из кобуры парня пистолет ТТ, закинул карабин за плечо и кивнул двум подоспевшим бойцам комендантского взвода: — Вязать его и в сторожке запереть.

Парадные двери особняка, обитые полированным мореным дубом, даже не были заперты на ключ — хозяева чувствовали себя в Серебряном Бору в абсолютной, барской безопасности.

Крид распахнул створки ногой, шагнув в просторный вестибюль.

В нос сыщикам ударила густая волна роскоши, тепла и дорогой жизни.

Здесь пахло хорошим табаком «Гавана», терпким французским коньяком, жареной дичью и паркетной мастикой. Под ногами глухо пружинили подлинные персидские ковры ручной работы, заглушавшие грохот армейских сапог. На стенах в тяжелых золоченых рамах висели полотна голландских мастеров семнадцатого века, вдоль мраморной лестницы тянулись бронзовые перила с литыми грифонами, а на дубовой консоли тикали массивные каминные часы с фигурами амуров из позолоченной бронзы.

Из кухни выскочила дородная женщина в белоснежном накрахмаленном фартуке и кружевном чепце, державшая серебряный поднос с кофейником.

Увидев взвод автоматчиков с направленными стволами, великана Крида в папахе и бледную Шестакову в форменном пальто, кухарка беззвучно раскрыла рот, поднос с грохотом полетел на ковер, заливая тонкую шерсть дымящимся черным кофе, а сама женщина осела на ступени, закатив глаза.

— Громов, дом оцепить, чердак и кухню проверить, никого не выпускать, — распорядился Крид, даже не взглянув на упавшую посуду. Взгляд майора сразу уперся в тяжелую двухстворчатую дверь в конце коридора, из-под которой тянуло едва уловимым, странным запахом — запахом перегретого графита, кислоты и ладана.

— Бильярдная, — тихо, сквозь зубы произнес Платонов, вспоминая показания сутулого Шатохина в гараже на Новослободской. — Вход через бильярдную.

Они толкнули створки.

Зал был огромным, обшитым темными дубовыми панелями до самого кессонного потолка. В центре комнаты под тремя массивными зелеными абажурами стоял циклопический бильярдный стол красного дерева на двенадцати точеных ножках. На зеленом сукне сиротливо застыли костяные шары, рядом стояли тонкие резные кии в подставках, а у стены высился дубовый буфет с хрустальными графинами.

В комнате было пусто, но чугунные батареи здесь не грели. Из углов тянуло могильным, подвальным холодом, перемешанным с удушливой химической гарью.

Платонов подошел к бильярдному столу, присел на корточки и провел пальцами по наборному паркету.

Обычный человек не заметил бы ничего подозрительного: ровные дубовые плашки «елочкой», натертые воском до зеркального блеска. Но сыщик сразу приметил: в трех шагах от массивной тумбы стола две половицы чуть заметно просели, а щель между ними была подозрительно чистой, словно ее недавно прочищали проволокой.

— Костя, ломик сюда, — бросил Алексей через плечо.

Громов подскочил, сунул тонкое плоское жало саперной лопатки в стык между плашками и налег всем весом.

Дерево сухо щелкнуло. Целый квадрат паркета размером два на два метра, смонтированный на скрытой металлической раме на роликах, с тяжелым глухим шорохом отошел в сторону, обнажая зияющий черным провалом люк.

Из глубины ямы в лицо сыщикам пахнуло жаром раскаленного металла, едким духом азотной кислоты и тонким, пронзительным запахом старого воска.

Внизу горел электрический свет. Оттуда доносилось мерное, гулкое гудение работающего трансформатора и металлический звон пинцетов.

Крид первым перешагнул край люка, ступив на крутую винтовую лестницу из рифленого железа. «Маузер» в руке майора был взведен. За ним, держа наган наготове, скользнул Платонов, следом — Шестакова с двумя автоматчиками.