— Машина во дворе, — оборвал тишину Крид, надевая форменную фуражку с красным околышем. — Дронов требует результат к полудню, из МИДа уже шлют молнии. Вера Николаевна, процессуальное руководство за вами. Платонов — старший на осмотре. Если этот антиквариат уйдет перекупщикам за пределы Москвы — сниму шкуру с обоих. Шагом марш!

Доходный дом на Малой Бронной, построенный в начале века в строгом стиле северного модерна, возвышался над заснеженными липами Патриарших прудов серым монолитом. Высокие арочные окна, кованые решетки балконов и массивный парадный подъезд из полированного лабрадорита говорили о том, что случайных людей здесь не селили никогда.

У подъезда переминался с ноги на ногу сержант милиции в овчинном тулупе с карабином, виновато козырнувший прокурорской «победе».

Квартира на третьем этаже встретила сыщиков высокими пятиметровыми потолками с пышной лепниной, запахом валокордина, дорогого заграничного табака и тем особым, тягостным духом разорения, который всегда остается в жилье после визита грабителей.

На паркете из карельской березы валялись растоптанные корешки редких французских изданий, с дубовой консоли была сброшена старинная фарфоровая ваза, разбитая в мелкую крошку, а дверцы массивного гардероба карельской березы зияли настежь, демонстрируя опустошенные полки.

Хозяйка дома, Анна Всеволодовна Вербицкая, сидела в глубоком вольтеровском кресле у незажженного мраморного камина.

Это была женщина лет пятидесяти пяти, с тонкими породистыми чертами лица и высокой прической из совершенно седых, серебряных волос. Несмотря на пережитый ужас, она держалась с завидным достоинством: поверх черного шелкового халата была накинута соболья горжетка, а на бледных пальцах, судорожно сжимавших батистовый платок, поблескивало кольцо с крупным цейлонским сапфиром. Рядом с ней хлопотал полковой врач Краснопресненского района, державший наготове стеклянную мензурку с каплями.

— Здравствуйте, Анна Всеволодовна, — негромко, мягко заговорила Вера, переступая порог и снимая кожаные перчатки. — Я — следователь прокуратуры Шестакова. Это оперуполномоченные уголовного розыска Платонов и Громов. Мы сделаем все возможное. Вы в силах отвечать на вопросы?

Вдова медленно подняла глаза, в которых сквозила глубокая, сухая скорбь:

— Здравствуйте, деточка… Отвечать? Да, конечно. Только верните вещи Петра Сергеевича. Ордена… он собирал их тридцать лет. Еще до революции его отец, тайный советник, передал ему первые знаки. А табакерка… эту табакерку Петру подарил король Густав в Стокгольме, когда благодарил за спасение норвежских моряков. Это память. Там вся его жизнь.

Алексей осторожно подошел ближе, опустившись на корточки рядом с креслом, чтобы его глаза оказались на одном уровне с лицом женщины:

— Анна Всеволодовна, расскажите, как они вошли. Дом под охраной, внизу дежурный швейцар. Дверь цела, замки не выбиты.

Женщина судорожно вздохнула, прижав платок к губам:

— В половине пятого раздался звонок. Два коротких, один длинный — так звонят из правительственной спецсвязи, когда приносят депеши из министерства. Горничная Дуняша, глупая деревенская девка, пошла открывать, даже в глазок не поглядела. Подумала, что пакет для Петра… покойного. Она ведь до сих пор не привыкла, что его нет.

— Сколько их было? — спросил Платонов, жестом остановив Грача, который уже полез с лупой осматривать дверной замок.

— Трое, — вдова прикрыла глаза, вспоминая. — Все в длинных офицерских шинелях из темного сукна, но без погон и знаков различия. Лица закрыты серыми вязаными платками до самых глаз, на головах — армейские ушанки со спущенными ушами. Один остался у дверей с наганом, Дуняшу сразу затолкал в стенной шкаф и подпер стулом. Двое других прошли прямо сюда, в кабинет.

— Разговаривали? Акцент, говор, имена?

— Нет, почти не говорили, — покачала головой Вербицкая. — Тот, что повыше, сутулый, отдавал команды жестами. Но один раз он не выдержал. Когда второй не мог взломать дверцу сейфа за картиной, высокий прохрипел: «Не ковыряй фомкой, осел! Тут ригели силезские, на четверть оборота влево крути, как в том замке под Лигницей учили!». Голос был низкий, прокуренный, с заметным оканьем, как говорят на Волге.

Платонов едва заметно сжал челюсти так, что скрипнули зубы.

«Лигница».

Тот самый город в Польше, где стоял госпиталь, в котором настоящий Платонов лежал летом сорок пятого года, когда старшину Зубова нашли с проломленной головой. Узел затягивался все туже.

— А как открыли сейф? — подал голос Громов от противоположной стены кабинета. — Леха, глянь сюда!

Алексей поднялся и подошел к тяжелому металлическому шкафу, встроенному в кирпичную нишу за отодвинутым в сторону парадным портретом дипломата.

Тяжелая бронированная дверца цейсовской стали была распахнута настежь. Замковая скважина сложного четырехгранного профиля была аккуратно смазана графитовой смазкой — следы порошка еще темнели на полировке. Никаких следов взлома ломом или автогеном. Замок открыли либо родным ключом, либо профессиональной отмычкой-гребенкой высшего класса, которой владели считанные единицы медвежатников на весь Советский Союз.

Внутри сейфа на бархатных полках царила идеальная, грабительская пустота. Лишь на самом нижнем ярусе валялась сиротливая шелковая ленточка от ордена Белого Орла да пустой футляр из красного сафьяна с тисненым золотым двуглавым орлом.

— Работали по чистой наводке, — Вера подошла к сейфу, внимательно разглядывая пустые полки сквозь увеличительное стекло. — Знали точное расположение тайника. Знали систему шведских ригелей. Брали только металл и камни — посмотрите, пачки царских кредитных билетов и советские червонцы тридцать седьмого года даже не тронули, они так и лежат на верхней полке.

— Деньги их не интересуют, — глухо отозвался Платонов, разглядывая пол у плинтуса.

Возле самого косяка двери, на выскобленном дубовом настиле, чернел четкий, свежий отпечаток обуви. Опер встал на одно колено, достал из кармана складной металлический метр и приложил к следу.

След был оставлен тяжелым армейским сапогом сорок третьего размера. Рисунок подметки — не фабричный советский «рубчик» и не гладкая кожа комсостава, а характерный фигурный протектор с ромбовидными грунтозацепами: такие наваривали в рембатах полевых мастерских на трофейную резину от разбитых немецких тягачей. А в самом углу следа, возле каблука, виднелась крошечная треугольная выемка — след от сорванного стального подковного шипа.

— Знакомая подковка, — пробормотал Алексей, чувствуя, как мороз пробегает по спине. — Я такой след сегодня утром видел. В Малом Казенном переулке. Возле своих почтовых ящиков.

Вера резко повернула голову, удивленно вскинув тонкие брови:

— Что вы сказали, Алексей? В вашем переулке?

Сыщик мгновенно взял себя в руки, сдержав опасный порыв. Раскрывать перед Шестаковой историю с запиской и дневником прямо сейчас, без единого железного доказательства, значило добровольно сунуть голову в петлю особого отдела.

— Дворник у меня во дворе сапоги чинил в войсковой мастерской, — быстро, ровным тоном соврал Платонов, поднимаясь с колен. — Рисунок протектора запомнился. Трофейная резина, ее в сорок пятом со складов интендантства в Потсдаме эшелонами вывозили. Обувь армейская, не гражданская.

Грач подошел к окну, осторожно приподнял тяжелую штору и выглянул во двор:

— Ушли через черный ход, там пожарная лестница прямо к глухому забору выходит. Следы во дворе уже снегом замело, но пес служебный до угла Малой Бронной довел и скололся — там их машина ждала. Судя по колее, легковушка, вроде нашего «эмки» или трофейного «опеля».

Вера подошла к Вербицкой, присела на краешек кресла и мягко коснулась ее руки:

— Анна Всеволодовна, подумайте хорошо. Кто в последние недели бывал в доме? Кто мог знать про устройство шведского сейфа? Сантехники, мебельщики, оценщики из антикварных магазинов Мосторга?

Вдова покачала головой, наморщив высокий лоб: