— Давление падает, пульс едва прощупывается, — бросил врач, на ходу заглядывая под веки Майи и слушая хрипы в худой груди. — Сестра, готовьте лобелин в ампулах, камфару подкожно, согревание конечностей и кислородную подушку в палату интенсивной терапии. В операционную ее, на второй этаж!

Алексей шагнул было следом за каталкой к широкой лестнице, но доктор резко развернулся, упершись ладонью ему в грудь:

— Куда вы в грязной шинели прете, товарищ командир? В палату вход посторонним строжайше воспрещен, там стерильный режим!

— Я не посторонний, доктор, — глухо, через силу ворочая языком, отозвался Платонов. Голова кружилась от потери крови и навалившейся свинцовой усталости, в глазах плыли желтые мутные круги. — Я из МУРа. Она свидетель по расстрельному делу. И если с ее головы хоть один волос упадет…

— Да хоть из самого Кремля, мил человек! — сердито, но без злобы оборвал его старый врач, цепко мазнув взглядом по его залитому кровью рукаву. — Девчонку мы вытащим, вовремя привезли, отек еще не сел на альвеолы. А вот вам самому впору на перевязочный стол ложиться. Гляньте на себя: рука распорота до надкостницы, лицо белое, как мел на лекции. Марья Ивановна, уведите офицера в процедурную, обработайте рану и наложите глухой шов, пока заражение не пошло.

Крид, стоявший у входа и закуривавший папиросу прямо под плакатом «Курить строго воспрещается», молча кивнул напарнику:

— Иди, Алексей. Зашейся. Я выставлю двоих бойцов комендатуры у дверей палаты, комар не пролетит. Заславского повезли на Петровку, там Мальцев уже ждет протоколы. Иди, приведи себя в порядок.

Процедурный кабинет на первом этаже пах йодоформом и крепким спиртом. Пожилая фельдшерица с тяжелыми, но удивительно ловкими крестьянскими руками молча разрезала ножницами задубевший от засохшей крови рукав платоновской шинели, промыла глубокий рваный порез перекисью водорода и, не тратя времени на уговоры, всадила в предплечье тонкую хирургическую иглу с шелковой нитью. Алексей лишь крепче сжал зубы, глядя в заиндевевшее окно, за которым медленно разгорался холодный розовый восход. Шесть ровных стежков стянули края раны, тугая марлевая повязка легла поверх плеча, и старлей, накинув распоротую шинель внакидку, поднялся со стула.

Палата номер семь в конце коридора второго этажа тонула в полумраке. За высокими окнами с полукруглыми сводами тихо кружились редкие снежинки, оседая на карнизе. Возле дверей навытяжку застыл рослый милиционер с карабином через плечо, проводивший старлея коротким понимающим взглядом.

Платонов тихо нажал на латунную ручку и шагнул внутрь, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Здесь было тепло, пахло свежевыстиранным холстом и хвоей от стоявшей на окне банки с еловыми ветками. На высокой железной кровати, укрытая белым байковым одеялом до самого подбородка, лежала Майя.

Ее лицо все еще оставалось бледным, почти прозрачным в утреннем свете, но на впалых щеках уже проступал слабый, живой румянец. Возле подушки мерно посапывала резиновая кислородная подушка с эбонитовым мундштуком, а на тумбочке тикали маленькие дорожные часики в кожаном футляре. Густые темные волосы балерины были бережно расправлены по подушке, целые, нетронутые, живые.

Алексей пододвинул тяжелый деревянный табурет, сел у изголовья и осторожно, боясь потревожить, положил свою здоровую ладонь на край одеяла, рядом с ее тонкой, расслабленной кистью.

Усталость, копившаяся последние трое суток, навалилась на сыщика неподъемной чугунной плитой. Веки налились свинцом, в висках глухо отдавался ритм метронома из снегиревского подвала, перед глазами плыли серые лица убитых девочек, перекошенная физиономия Бородина и ледяной оскал профессора Заславского. Но здесь, в этой тихой палате, где мерно вздымалась девичья грудь, весь этот кровавый московский морок наконец-то отступал, растворяясь в холодном утреннем воздухе.

Часы на тумбочке отсчитали полчаса. Затем еще час.

Платонов сидел неподвижно, привалившись затылком к прохладной штукатурке стены, прислушиваясь к каждому вдоху девушки.

И вдруг тонкие пальцы Майи шевельнулись. Рука ее слабо, неуверенно скользнула по простыне и наткнулась на шершавую ладонь сыщика. Длинные ресницы дрогнули, веки медленно приоткрылись. Темные, глубокие глаза балерины сначала непонимающе блуждали по незнакомому лепному карнизу потолка, но затем взгляд ее сфокусировался на фигуре Алексея.

В этих глазах не было вчерашнего смертного ужаса. Лишь бездонная, тихая усталость и бесконечное, робкое узнавание.

— Алексей… — голос девушки прозвучал совсем тихо, надтреснуто, со слабым хриплым присвистом в связках. Она попыталась приподнять голову, но сыщик мягко удержал ее за плечо.

— Лежите, Майя. Не двигайтесь. Все позади. Вы в безопасности, в Первой градской.

Она слабо сжала его пальцы своими холодными пальцами. Губы балерины тронула едва заметная, слабая улыбка, от которой у старлея щемяще кольнуло где-то под ребрами:

— Я помню… снег. И вашу шинель. Вы несли меня по сугробам… Мне казалось, что если я отпущу ваш воротник, то провалюсь в темную яму, где нет музыки.

— Никаких ям больше не будет, — Алексей бережно накрыл ее ладонь второй рукой, стараясь не тревожить перевязанное плечо. — Профессор арестован. Дело закрыто. Ваша нога заживет через пару недель, доктор сказал, связка цела, только растяжение. К премьере будете на сцене.

Майя медленно перевела взгляд на его забинтованную руку, на темные пятна засохшей крови на кителе, и в глазах ее блеснули слезы:

— Вы из-за меня чуть не погибли… Зачем вы поехали туда, Алексей? Ведь он мог убить вас обоих.

— Затем, Майя, что кто-то в этом городе должен защищать музыку от тех, кто считает себя вправе резать струны, — негромко, но очень твердо ответил Платонов. — Спите. Доктор велел дышать кислородом и не разговаривать до вечера.

Она не ответила, лишь послушно закрыла глаза, не разжимая слабой ладони. Дыхание девушки постепенно выровнялось, сделалось глубоким и спокойным. Майя провалилась в целебный, чистый сон, свободный от призраков подземелья.

Дверь палаты тихо, без малейшего скрипа приоткрылась.

Платонов повернул голову. На пороге стояла Вера Шестакова.

Следовательница выглядела так, будто сама провела эту ночь на передовой под артобстрелом. Форменное драповое пальто было расстегнуто, синий китель примят, серый пуховый платок сбился на плечи, открывая растрепавшиеся темные пряди волос. Под глазами девушки залегли глубокие синяки, тонкий нос заострился от бессонницы и нервного перенапряжения, а от одежды ощутимо тянуло морозным воздухом, машинной гарью и папиросным дымом петровских кабинетов. Под мышкой Вера держала объемистую кожаную папку с гербовым тиснением прокуратуры.

Она замерла на пороге, скользнув взглядом по спящей балерине, затем по рукам Алексея и Майи, сцепленным на краю одеяла. На лице Шестаковой на мгновение промелькнула сложная, трудноуловимая тень — смесь женской горечи, облегчения и глубокой усталости, но уже через секунду черты ее лица снова разгладились, вернув привычную строгую собранность офицера юстиции.

Алексей осторожно высвободил пальцы из руки Майи, поднялся с табурета и на цыпочках вышел вслед за Верой в коридор.

Они остановились у широкого окна с видом на заснеженный сквер. Внизу, у кованых ворот больницы, уже вовсю кипела утренняя жизнь: сновали санитарные полуторки, дворники ругались у куч мерзлого гравия, а по тротуарам спешили на смену рабочие в ватниках и каракулевых шапках.

— Ну что там на Петровке? — вполголоса спросил Платонов, потирая ноющее плечо.

— Все кончено, Алексей, — Вера тяжело прислонилась плечом к прохладному стеклу рамы, и в голосе ее впервые за все дни прозвучала неподдельная человеческая теплота. — Заславский раскололся на третьем часу допроса. Старик Мальцев лично вел протокол. Когда мы выложили перед профессором его сафьяновый блокнот, ножницы завода «Красногвардеец» и колбы с волосами из подвала — спесь с него слетела в одну секунду. Он подписал признательные показания по всем трем эпизодам. И по Розановой в Нескучном, и по Селезневой у монастыря, и по нападению на Лаврову в Сокольниках.