Майор перевел взгляд на Платонова, и в глубине его зрачков блеснула едва уловимая, холодная усмешка понимания:

— А оперативную группу по расследованию самих убийств возглавит старший лейтенант Платонов под процессуальным надзором младшего юриста Шестаковой. Срок остается прежним — семьдесят два часа. Никаких докладов наверх до окончания реализации. Всю полноту ответственности за действия группы я беру на себя лично.

Крид повернулся к замначальника главка, чуть склонив светлую голову:

— Вас устроит такой расклад, товарищ полковник? Вы получаете свои проверки по линии гарнизона, а мы находим виновного. Без лишней огласки.

Дронов шумно выдохнул, желваки на его лице еще подрагивали, но открыто ломать хребет Криду полковник не стал — слишком весомой, пугающей и неприкосновенной фигурой оставался начальник убойного отдела в петровских коридорах.

— Хрен с вами, майор, — сквозь зубы процедил Дронов, натягивая папаху. — Карты вам в руки. Но помни, Платонов: если через трое суток этот твой «серийный призрак» не будет сидеть в камере с признанием в зубах, пощады не жди. Лично сорву погоны перед строем. Все свободны! Марш работать!

Стулья с грохотом отодвинулись, офицеры повалили к выходу, стараясь держаться подальше от опального старлея.

Когда в зале остались лишь четверо, Грач со свистом выпустил воздух сквозь разбитые губы, достал измятую папиросу и с искренним благоговением посмотрел на напарника:

— Ну ты, Леха, даешь… Я думал, нас прямо отсюда под конвоем на Лубянку повезут. «Почва для поражений мозга»… Ты где таких слов нахватался, профессор окопный? Нас же теперь все управление живьем сожрать готово.

— Пусть сначала догонят, — Алексей подошел к Вере, протягивая ей упавшую на сукно авторучку. — Спасибо за поддержку, Вера Николаевна. Не ожидал, что пойдете против Дронова на глазах у всего главка.

Девушка приняла перо, пальцы ее слегка дрожали от пережитого напряжения, но взгляд оставался прямым и ясным:

— Я пошла не против полковника, Платонов. Я пошла за истиной. Но теперь у нас действительно нет права на ошибку. Ни малейшего. Куда мы идем дальше?

— В архив, — твердо ответил Алексей, поворачиваясь к выходу. — Если этот зверь так уверенно работает ножом и петлей, он не мог начать вчера. У него обязаны быть старые, нераскрытые следы. И мы их найдем.

Спецхран городской прокуратуры ютился в глубоком подвальном этаже старинного казенного здания на Кузнецком Мосту, куда дневной свет не заглядывал вовсе, а ступени каменной лестницы были выбиты поколениями чиновников до скользких полукруглых впадин.

Воздух здесь стоял неподвижный, стылый, пропитанный ядреным духом нафталина, сухого мышиного помета и полувековой истлевающей бумаги, которую не успели пустить на цигарки в голодные военные зимы. Под низкими сводами из щербатого кирпича тянулись бесконечные ряды сосновых стеллажей, прогибавшихся под пудовыми пачками «висяков», нераскрытых дел и списанных за давностью производств.

Капитан Громов сидел на скрипучем деревянном ящике из-под макарон возле тяжелой кованой двери, привалившись затылком к сырой кладке. Разбитый нос под полоской пластыря мешал нормально дышать, поэтому Костя посапывал открытым ртом, нервно комкая в кармане пустую пачку из-под папирос и прислушиваясь к каждому шороху за дверным полотном.

— Если старик Архипыч проснется в своей каморке и настучит коменданту, — негромко, сипло проворчал Грач, зябко передергивая ушибленными плечами, — нас отсюда прямиком во внутреннюю тюрьму свезут. Без всяких повесток. Верочка, вы хоть понимаете, под какую монастырскую статью нас подводите? Спецхран сорок седьмого года опечатан личной сургучной печатью зампрокурора республики! Туда даже Дронов без спецпропуска на цыпочках заходит, а мы тут шаримся, словно воры по чужому сараю.

Шестакова, стоявшая у дальнего стеллажа с тяжелым переносным фонарем в руке, даже не обернулась на ворчание напарника. Ее пальцы, тонкие и цепкие, уверенно перебирали пыльные картонные корешки, с которых при каждом движении слетали серые хлопья ветоши.

— Архипыч не проснется, Громов, — ровным, кристально спокойным голосом отозвалась следовательница, придерживая тяжелый луч на жестяных бирках полок. — Я лично отдала ему в дежурке полбанки консервированной печени трески из профессорского пайка и две пачки папирос «Север». Старик сейчас спит сном праведника под тремя тулупами и проспит до самого обеда. А вместо пустых причитаний лучше бы помогли перевернуть опись сорок седьмого года по Октябрьскому и Дзержинскому районам.

Алексей стоял рядом с девушкой, бережно поддерживая ее за локоть на шаткой деревянной стремянке. Близость Веры, ее собранность и тонкий, едва уловимый аромат лавандового мыла, пробивавшийся сквозь архивную затхлость, действовали на сыщика удивительно отрезвляюще.

— Костя просто привык работать со свидетелями при помощи кулака и доброго слова, — усмехнулся Платонов, принимая из рук Шестаковой увесистую картонную связку, затянутую потрескавшимся шпагатом. — Бумажная пыль для фронтового разведчика пострашнее пулеметного гнезда. Вера Николаевна, вы уверены, что сорок седьмой?

— Абсолютно уверена, — твердо ответила девушка, легко соскочив со ступеньки на цементный пол и расправляя полы форменного жакета. — Помните, на совещании вы упомянули, что преступник действует с отточенной, почти механической уверенностью? Никакой суеты, ни одной случайной помарки на телах. Такой навык не рождается на пустом месте. Первые пробы всегда оставляют следы, грязь, ошибки. А сорок седьмой год для Москвы был страшным: засуха, отмена карточек, денежная реформа, наплыв уголовного элемента из лагерей. Милиция захлебывалась в грабежах и налетах на хлебные фургоны. Если где-то и могли пропустить странный труп без корыстного мотива, списав его на обычное послевоенное лихолетье, то только в ту осень.

Они перебрались к узкому конторскому столу, примостившемуся в полутемной нише под сводами. Алексей смахнул рукавом толстый пласт пыли, водрузил в центр керосиновую лампу «летучая мышь» и осторожно разрезал перочинным ножом узлы на пересохшей бечевке.

Папка с глухим треском раскрылась. Внутри лежали пожелтевшие от времени, напечатанные на тончайшей оберточной бумаге акты судебно-медицинских вскрытий, первичные протоколы дознания и разрозненные агентурные донесения, исписанные фиолетовыми химическими чернилами.

Платонов медленно листал страницы, вчитываясь в сухие милицейские формулировки голодной осени сорок седьмого. Большинство дел закрывались по стандартной схеме: «Труп неизвестного мужчины с признаками дистрофии…», «Ножевое ранение в область паха при попытке сбыта фальшивых карточек на рынке…», «Огнестрельное ранение сторожа склада райпищеторга при отражении вооруженного нападения…». Кровь лилась рекой по всей столице, человеческая жизнь обесценилась до краюхи ржаного хлеба, и среди этого мутного вала рядовые следователи районных отделов едва успевали накладывать резолюции.

— Пусто, — пробормотал подошедший Грач, сунув нос через плечо старлея. — Обычный воровской разгул. Пьянь да поножовщина. Говорил же я вам, бросьте дурное…

— Погоди, Костя, — Алексей внезапно замер, накрыв ладонью тонкий скоросшиватель из темно-серого картона, затерявшийся в самом хвосте пачки.

На обложке стоял выцветший гриф третьего отделения милиции Сокольнического района и косая надпись красным карандашом: «Дело № 184/с. Производство приостановлено на основании ст. 208 УПК за неустановлением лица, подлежащего привлечению в качестве обвиняемого».

Вера мгновенно пододвинула керосинку ближе, ее темные глаза вспыхнули лихорадочным блеском:

— Читайте, Платонов. Вслух.

Алексей перевернул титульный лист. На пожелтевшем машинописном бланке, местами пробитом стальной литерой машинки до дыр, значилось:

«Протокол осмотра места происшествия от 14 октября 1947 года. Околоточным надзирателем младшим лейтенантом Сазоновым в глухой аллее парка Сокольники, в тридцати метрах от Путяевских прудов, обнаружен труп гражданки Валевской Елены Францевны, 1926 года рождения, солистки балетной труппы театра имени Станиславского и Немировича-Данченко…»