Стрелки неумолимо перевалили за шесть вечера. Затем короткая стрелка легла на половину седьмого, а следом отщелкнула и полные семь часов.

Алексей стоял у подоконника, прислонившись лбом к холодному стеклу, и безуспешно всматривался в чугунные створки въездных ворот. За последние два часа во двор въехали три дежурные полуторки и санитарный фургон, но верткой фигуры Громова в распахнутом плаще и сдвинутой на затылок кепке среди прибывших не было.

— Он не придет, — тихо произнесла Вера Николаевна, не отрывая взгляда от исписанного листа протокола.

Следовательница сидела за столом под зеленой лампой, аккуратно складывая в общую стопку признательные показания главного бухгалтера Козырева. Полдюжины пухлых папок с фабричными ведомостями уже лежали перевязанными суровым шпагатом, готовые к отправке в городскую прокуратуру, однако триумфа на строгом лице девушки не читалось. Под ее темными глазами залегли тени усталости, а тонкие пальцы машинально крутили эбонитовый колпачок авторучки.

— Костя — фронтовой разведчик, Вера, — Платонов обернулся, скрипнув кожаной портупеей. — Человек четыре года по немецким тылам ползал с финкой в зубах. Такие люди не опаздывают на час с лишним из-за того, что заболтались за кружкой пива или засмотрелись на витрину Мосторга. Если Грач не вышел на связь к условленному сроку, значит, его взяли за жабры. Или положили наглухо прямо в подворотне.

— Вы сгущаете краски, старший лейтенант, — попыталась возразить Шестакова, хотя в голосе ее прозвучала непривычная, дрогнувшая нота. — У капитана могли возникнуть непредвиденные оперативные обстоятельства. Он мог пойти по следам связного дальше, в сторону области. Инструкция строго запрещает поднимать панику до истечения трех часов с момента контрольного срока доклада.

— К черту инструкцию, — резко бросил Алексей, шагнув к вешалке и сдергивая свое тяжелое темно-серое бостоновое пальто. — Через три часа в Марьиной Роще человека можно не просто убить, а распилить на куски, спустить в канализационный коллектор Неглинки или закопать в яме под дровяным складом так, что до весеннего паводка костей не сыщешь. Я иду за ним.

— Стоять, Платонов! — Вера мгновенно поднялась из-за стола, выпрямившись во весь свой строгий рост, и ладонь ее легла на раскрытую папку уголовного дела. — Вы находитесь на службе, а не в партизанском отряде! На выезд в Марьину Рощу требуется санкция начальника управления или личный приказ майора Крида. Самовольная отлучка при расследовании особо важного дела — это прямое нарушение дисциплины, за которым последует служебное взыскание и отстранение от должности.

Сыщик медленно натянул пальто, застегнул крупные роговые пуговицы и посмотрел девушке прямо в глаза. Взгляд старлея был тяжелым, колючим и совершенно спокойным — тем самым взглядом человека, который уже сделал выбор и спорить с которым было чистейшим безумием.

— Вы хорошая девушка, Вера Николаевна. Грамотный следователь, закон чтите, каждую букву бережете. Только вот законы пишутся для живых людей. Когда под Бреслау наш головной дозор в кирпичном сарае прижали эсэсовцы с минометами, комбат тоже орал в трубку, что приказа на атаку нет и надо ждать подхода полковой артиллерии. А мы поднялись без приказа и вытащили четверых пацанов из огня. Двоих потом схоронили, а двое до Берлина дошли. Грач для меня — не фамилия в учетной карточке отдела кадров. Он напарник. И если я сейчас останусь штаны протирать под вашей зеленой лампой, грош цена моим погонам и всей этой советской власти, о которой вы так складно поете в отчетах.

Шестакова замерла, побледнев до кончиков ушей. Губы ее сжались в узкую нить, пальцы судорожно стиснули край дубового стола. Несколько секунд в тишине кабинета слышно было только шипение парового отопления да стук маятника.

Затем девушка медленно перевела дыхание, опустила глаза на свои аккуратные бумаги и заговорила совсем другим тоном — глухим, почти шепотом:

— Крид сейчас на совещании у начальника главка на четвертом этаже. Будет не раньше девяти вечера. Дежурный по управлению майор Тарасов на звонки из Марьиной Рощи пока не реагирует, считает район зоной повышенного риска. Если вы сунетесь в дежурную часть за табельным оружием, вас арестуют на выходе из вестибюля за попытку вооруженного самоуправства.

Алексей коротко усмехнулся, похлопав себя по боковому карману пальто, где глухо звякнули чугунные кастеты:

— Наган мой с утра под сукном лежит, почищен и смазан. А для местных уркаганов у меня найдутся аргументы и повесомее казенного свинца.

Вера выдвинула ящик стола, достала оттуда небольшую плоскую коробочку из темного металла и положила ее перед Платоновым. Внутри лежали три тяжелых круглых жетона для телефонов-автоматов и крошечный листок бумаги, исписанный четким женским почерком.

— Это прямой номер дежурного прокурора города и телефон коммутатора спецсвязи комендатуры гарнизона, — произнесла она, не глядя сыщику в лицо. — Если найдете Громова живым и начнется заваруха — звоните не в милицию, звоните напрямую дежурному юристу. Я буду сидеть здесь до полуночи. Если к одиннадцати от вас не будет вестей, я лично пойду в кабинет Крида и положу ему на стол рапорт о пропаже двух оперативных сотрудников. А потом пусть меня хоть расстреляют вместе с вами.

Старлей на секунду задержал руку на прохладных пальцах девушки, ощутив их легкую, едва заметную дрожь:

— Спасибо, Вера. Сбереги бумаги.

Через пять минут Алексей уже выходил через боковую калитку внутреннего двора, минуя центральный КПП.

Вечерняя Москва за пределами правительственных кварталов тонула в липкой, непроглядной тьме. Фонари на перекрестках светили тускло, сквозь мокрую снежную крупу, выхватывая из темноты темные громады грузовиков и редкие трамваи, ползущие по обледенелым рельсам со снопами багровых искр.

Опер вскочил на подножку переполненного вагона маршрута «А», пробился сквозь толпу пропахших махоркой и сырой шерстью рабочих завода «Калибр» и вышел на конечной остановке возле Сущевского вала.

Здесь заканчивалась парадная столица высоток и гранитных набережных. За полотном окружной железной дороги начиналась Марьина Роща — темное, кривое и опасное чрево города, жившее по собственным, неписаным законам уголовного средневековья.

Узкие, немощеные проезды между покосившимися деревянными бараками и глухими заборами утопали в черной раскисшей грязи, прихваченной по краям тонким ледком. Никаких электрических фонарей здесь не водилось: редкие керосиновые лампы тускло чадили за занавесками низких окон, да из щелей закрытых ставней тянуло печным дымом, кислой капустой и дешевым самогонным первачом. Из темных подворотен то и дело доносился приглушенный собачий лай, а навстречу попадались лишь редкие, крадущиеся тени в ватниках и надвинутых на глаза кепках-малокозырках, шарахавшиеся от встречного прохожего к глухим стенам дровяников.

Платонов надвинул кепку на самый лоб, закрывая рубец на виске, чуть опустил плечи и зашагал вразвалочку, копируя тяжелую, неторопливую походку бывалого лагерного сидельца, вернувшегося на родные пепелища. Руки в карманах пальто надежно сжимали ребристые выступы чугунных кастетов, а взгляд сканировал каждый угол, каждую кучу строительного мусора и черные провалы сараев.

Стрелецкий переулок представлял собой глухой тупик, упиравшийся в высокий дощатый забор товарной ветки.

В самом конце проезда, под сенью двух старых корявых тополей, темнела приземистая бревенчатая постройка с выбитой фанерной вывеской «Пиво — Воды. Бакалея». Двери заведения были наглухо заперты на висячий кованый замок, но сквозь узкую щель в ставне пробивалась тонкая полоска неверного желтого света.

Алексей подошел неслышно, ступая по влажной глине, и приник глазом к щели.

Внутри маленькой каморки, заваленной пустыми пивными бочками и ящиками из-под мутных бутылок, царил полнейший разгром. На полу валялись осколки разбитых кружек, опрокинутый деревянный прилавок и разорванные картонные коробки. На влажном дощатом настиле возле бочки темнела широкая, еще не просохшая лужа, в которой плавала одинокая гильза от папиросы «Беломор» с характерным, знакомым приплюснутым мундштуком.