Они вышли на улицу молча.

Туман над площадью начал понемногу редеть, открывая холодное, выцветшее осеннее небо. Возле чугунной ограды сердито урчал мотором служебный «газик», из приоткрытого окна которого лениво тянулась сизая струйка папиросного дыма — Грач караулил машину, не решаясь подниматься в больничные покои.

Вера остановилась на верхней ступени крыльца, тщательно затянула тесемки на картонной папке и посмотрела на Алексея снизу вверх. Ее темные глаза горели ровным, упрямым огнем.

— Ну что, старший лейтенант, — произнесла она, и голос ее, несмотря на пережитое, звучал свежо и уверенно. — Теперь у нас есть всё. Имя, должность, приметы и место вечерней сходки. Бумага оформлена безупречно, комар носа не подточит.

— Ты молодец, Вера Николаевна, — искренне сказал Алексей, глядя на ее тонкий, упрямый профиль. — Хватка у тебя железная. Я бы на месте этого Аркадия уже сейчас начал сушить сухари.

Девушка чуть заметно усмехнулась, запахнула воротник пальто и шагнула к автомобилю:

— Сухари он сушить не станет, Платонов. Такие люди до последнего верят в свои министерские связи и партийные билеты. Поехали на «Красный богатырь». Надо успеть взять плановика тепленьким, пока он не узнал, что его старый лагерный дружок только что отправился на свидание с праотцами.

Дверца служебного «газика» распахнулась с протяжным жестяным стоном, впустив в промерзший салон клуб белесого уличного пара и запах свежего снега.

Костя Громов, сидевший на заднем сиденье в обнимку с зачехленным карабином, при виде вошедших мгновенно подобрался. Из угла его рта вылетела замусоленная спичка, а пальцы в вязаных полуперчатках машинально потянулись к расстегнутому вороту плаща, где под сукном темнела наплечная кобура.

— Ну чего вы там застряли, процессуальные души? — с ходу прохрипел Грач, обдавая напарников запахом крепкого самосада. — Я тут в кузове чуть в сосульку не превратился, пока вы с дедом хороводы водили. Живой хоть Самоварыч или преставился прямо на казенной койке под ваши протокольные запевы?

— Отпелся твой Самоварыч, — Алексей захлопнул за собой обитую потрескавшимся дерматином дверцу и с наслаждением привалился к жесткой спинке сиденья. — Десяти минут не прошло, как в мир иной отошел. Отек легких, камфора не помогла. Но перед самым финалом старик успел спеть лебединую песню, да так складно, что любому хору на зависть.

Вера Николаевна аккуратно села рядом с Платоновым, пристроив на коленях пухлую картонную папку с гербовой печатью. Ее тонкие пальцы все еще сохраняли следы въевшейся фиолетовой штемпельной краски, но лицо выражало абсолютное, ледяное торжество закона.

— Гражданин Морозов дал исчерпывающие показания под протокол, товарищ капитан, — отчеканила следовательница, бросив на Громова многозначительный взгляд. — Зафиксировано присутствием двух понятых из числа младшего медицинского персонала. Наводчик действительно окопался на обувной фабрике «Красный богатырь». Связной банды — некий уголовник по кличке Шпынь, промышляет возле керосинной лавки на Сухаревке. А вся раскладка по движению кассы шла через человека из планового отдела завода. Хромой, ходит с буковой тростью, приметный до невозможности.

Грач от таких новостей даже присвистнул, хлопнув ладонью по прикладу карабина с таким звуком, что молоденький сержант за рулем испуганно вжал голову в плечи:

— Шпынь? Да я ж этого карманника еще в сорок девятом по пригородным поездам гонял! Гнида первостатейная, за полпачки махорки родную тетку продаст. А вот то, что заводские конторщики с Горбатым в одну дуду дудят, — это уже не простой гоп-стоп, граждане следователи. Это пахнет пятьдесят восьмой статьей и диверсией против легкой промышленности столицы. Слышь, сержант! Врубай передачу, гони в Богородское, к заводоуправлению! Да педаль в пол вдави, если этот хромоногий бухгалтер почует жареное и с концами растворится в Сокольниках, майор Крид из нас ремни нарежет.

«Газик» с глухим надсадным ревом сорвался с места, вздымая из-под широких шин фонтаны мокрой серой каши. Машину ощутимо мотало на обледенелых трамвайных путях Красносельской, но водитель гнал уверенно, срезая углы и распугивая редких пешеходов протяжным, хриплым звуком клаксона.

За заиндевевшими узкими стеклами мелькали притихшие предзимние Сокольники: бесконечные деревянные заборы, заснеженные шапки вековых сосен, темные срубы рабочих бараков и редкие кирпичные корпуса заводских столовых, над жестяными трубами которых дрожал жирный чад жареной капусты.

— Ты понимаешь, Платонов, какой куш они сорвали? — Громов подался вперед, положив локти на спинку переднего кресла и понизив голос до заговорщицкого шепота. — «Красный богатырь» — это не артель инвалидов по починке примусов. Там три смены в сутки вкалывают, почти семь тысяч душ на конвейере стоят! Вся Красная армия в их сапогах до Берлина дошагала, да и сейчас полстраны в галошах богородских шлепает. Вчера туда везли получку за первую декаду октября. Там в мешках не сотни — там сотни тысяч сталинских рублей лежали, новехоньких, хрустящих, с Лениным во весь профиль! За такие деньги Горбатый не то что шофера со стариком-жестянщиком, он пол-Москвы готов свинцом засеять.

— Меня другое беспокоит, — Алексей потер занывший висок, глядя на проплывающие мимо заводские заборы. — Чтобы спланировать такой налет, мало знать дату получки. Нужно знать точную минуту выезда полуторки из Госбанка, маршрут следования в объезд постов регулировщиков и фамилии экспедиторов. Шофера уложили первой же пулей через лобовое стекло, даже тормоз нажать не успел. Значит, стрелок заранее знал, в каком ряду сидит кассир с брезентовым мешком, а кто просто баранку крутит.

— Вот именно поэтому, — строго вставила Вера, поправив сбившийся шерстяной платок, — мы не станем устраивать в заводоуправлении кавалерийскую атаку со стрельбой и мордобоем. Если мы спугнем плановика раньше времени, он успеет сжечь конторские книги или шепнуть сообщникам в цехах. Действуем строго в рамках следственной выемки: опечатываем бухгалтерию, берем за жабры главного счетовода и сверяем все путевые листы за последнюю неделю.

— Ой, Верочка, святая вы простота в форменной юбке, — ехидно осклабился Грач. — Да пока вы будете свои ордера с гербами директору под нос совать, этот хромоногий черт через форточку во двор сиганет и на попутном грузовике с каучуком до самой Тулы доедет. Брать его надо сразу, лицом в паркет, а уж потом печати на папки шлепать!

— Помолчите, Громов! — вспыхнула следовательница, и в ее темных глазах сверкнул знакомый опасный огонек. — Ваши методы мы сегодня утром уже наблюдали в Колокольниковом переулке. Чудом уцелели, разворотили полквартала и чуть ребенка не угробили! Второй такой партизанщины прокуратура вам не простит, будь вы хоть трижды героем фронтовой разведки!

— Тихо, орлы, остыньте оба, — негромко, но властно оборвал их Алексей, положив ладонь на плечо капитана. — Приехали уже. Вон они, трубы коптят.

За поворотом Стромынки, у самой излучины Яузы, открылась циклопическая панорама завода «Красный богатырь».

Это был настоящий индустриальный левиафан из темно-багрового дореволюционного кирпича, протянувшийся вдоль набережной на добрый километр. Десятки высоких закопченных труб яростно изрыгали в низкое небо клубы сернистого дыма, заставляя воздух горчить на языке жженой резиной и горячим машинным маслом. Из распахнутых ворот гулко доносился грохот каландров и шипение паровых вулканизаторов, а по внутренним путям с пронзительным скрежетом маневрировал пыхтящий танк-паровоз, толкая перед собой платформы с огромными тюками сырого индонезийского каучука.

«Газик» затормозил перед массивными коваными воротами центральной проходной.

Здесь все дышало суровым полувоенным порядком режимного предприятия оборонного значения. По обе стороны ворот высились застекленные будки военизированной охраны, а перед шлагбаумом переминались с ноги на ногу двое рослых бойцов ВОХР в нагольных овчинных тулупах, с трехлинейками образца девяносто первого года за плечами и зелеными повязками на рукавах.