Тяжелые червонцы и пятирублевики с четкими профилями Александра Третьего и Николая Второго горели тусклым червонным пламенем в полумраке комнаты. Рядом со звоном упал массивный портсигар желтого золота с сапфировой защелкой и три пачки новеньких, неразрезанных сторублевых купюр Госбанка СССР в фабричной банковской бандероли. Монет было не меньше полусотни — целое состояние, на которое в Москве пятьдесят второго года можно было купить три кооперативные квартиры или парк легковых автомобилей.

В комнате повисла такая плотная, звенящая тишина, что стало слышно, как в каминных часах на полке мерно и сухо тикает маятник.

Коренев медленно сполз по ножке буфета на паркет. Лицо его покрылось крупными каплями холодного пота, нижняя челюсть отвисла, являя золотые коронки, а глаза за стеклами пенсне налились первобытным, смертным ужасом загнанного в капкан зверька.

— Это… это семейные сбережения… — едва ворочая одеревеневшим языком, прошептал доцент. — От дедушки остались… Я собирался сдать их в Госбанк…

— Не ври, падаль, — Платонов достал из кармана папиросу, чиркнул спичкой о коробок и выпустил струю сизого дыма прямо в одутловатую физиономию медика. — Твой дедушка до революции в Тамбове дегтем торговал на базаре, мы твою анкету в архиве наизусть выучили. Статья пятьдесят девятая, прим два Уголовного кодекса РСФСР. Незаконные валютные операции в особо крупных размерах, совершаемые в виде промысла. Плюс подозрение в содействии уклонению от воинской службы и торговле бланками строгой отчетности.

Алексей наклонился к самому уху доцента, и голос старлея зазвучал тихо, вкрадчиво, с той беспощадной ясностью фронтового допроса, перед которой пасовали даже матерые немецкие диверсанты:

— Знаешь, Аркадий Ильич, что с тобой будет к сегодняшнему вечеру? Военный трибунал Московского гарнизона долго заседает только по праздникам. В будни они справляются за двадцать минут. Золотишко твое пойдет по акту в доход государства, квартиру опечатают, а тебя самого свезут во внутреннюю тюрьму на Матросской Тишине. И пустят в расход в подвале как спекулянта и предателя. Без адвокатов, без речей и без права переписки. А на кафедре повесят приказ: «Исключен из рядов партии посмертно как вражеский пособник».

— Пощадите… — Коренев рухнул на колени, судорожно пытаясь схватить Платонова за полы москвички мокрыми, дрожащими пальцами. Вся его спесивая барственность, вся наглая уверенность партийного карьериста испарились без следа: — Товарищ старший лейтенант… Христом богом молю! Все забирайте! Золото, деньги, часы отцовские… Я слова не скажу! Только не расстрел! У меня же сердце больное, я на пересылке недели не протяну!

— Руки убери, гнида, — брезгливо дернул ногой Алексей, отстраняясь. — Мне твое золото без надобности, оно по акту пойдет, когда срок придет. А вот жизнь твоя сейчас висит на тонкой ниточке. И толщину этой нитки определяешь ты сам.

Платонов пододвинул к доценту чистый лист гербовой бумаги из его же папки, с грохотом поставил на стол тяжелую мраморную чернильницу и бросил рядом стальное перо с ручкой:

— Садись к столу. Бери перо.

Коренев, всхлипывая и вытирая сопли рукавом халата, с трудом поднялся с колен, плюхнулся на краешек стула и дрожащими пальцами ухватился за ручку. Чернила капали с металлического пера на чистое сукно стола.

— Что… что писать?..

— Правду писать, Аркадий Ильич. Чистую советскую правду, — Платонов встал позади него, положив широкую ладонь на спинку стула. — Пиши на имя министра государственной безопасности СССР товарища Игнатьева. С копией городскому прокурору и в ЦК ВКП(б).

— Диктуйте… — просипел медик, боясь поднять глаза.

— Пиши: «Заявление. Настоящим признаю, что направленная мною двадцатого марта сего года докладная записка о якобы имевших место фактах вредительской деятельности заведующего кафедрой госпитальной терапии профессора Шестакова Николая Петровича является заведомой ложью, клеветой и фальсификацией…»

Перо заскрипело по бумаге, выводя неровные, прыгающие строчки. Коренев судорожно хватал ртом воздух, пот градом катился по его дряблым щекам, но он не смел остановиться ни на секунду под тяжелым, немигающим взглядом стоящего над душой Громова.

— Дальше пиши, — продолжал Платонов, чеканя каждое слово: — «…Мотивом к составлению указанного клеветнического доноса послужили мои личные корыстные побуждения, уязвленное самолюбие в связи с обоснованным отклонением моей диссертации, а также стремление занять должность заведующего кафедрой путем дискредитации честного советского ученого. Факты о неправильном назначении сердечных препаратов и связях с иностранными клиниками мною выдуманы от начала до конца…»

Когда доцент поставил внизу косую, размашистую подпись и сегодняшнее число, рука его бессильно упала на стол, выронив перо. Чернильная клякса медленно расплылась по краю листа.

Платонов бережно поднял признание за уголок, подул на влажные строки, сложил документ вчетверо и спрятал во внутренний карман москвички рядом с удостоверением МУРа.

Затем сыщик сгреб золотые червонцы обратно в суконный чулок, завязал его тугим узлом и сунул в глубокий карман пальто Громова:

— Золотишко это, Аркадий Ильич, полежит пока в моем личном сейфе на Петровке. Если у тебя возникнет соблазн метнуться на Лубянку и заявить, что признание выбито под дулом нагана — через пятнадцать минут эта кубышка вместе с подробной описью ляжет на стол военного прокурора гарнизона. И тогда разговор с тобой будет короткий, в двадцать четыре часа. Ты меня понял?

— Понял… всё понял… — шептал раздавленный доцент, глядя в пол пустыми, остекленевшими глазами.

— Сиди дома и жди звонка из ректората, — бросил Платонов, направляясь к выходу. — Пошли, Костя. Времени семь утра. Пора нанести визит товарищам с Лубянки, пока они профессора в подвалы не упрятали.

Они вышли на морозное крыльцо.

Над Земляным Валом медленно разгорался холодный, пепельно-розовый весенний рассвет.

На Петровку Платонов с Громовым вернулись без четверти восемь утра, когда город уже вовсю гудел клаксонами полуторок и перестуком трамвайных колес.

В кабинете убойного отдела царил полумрак, пропахший остывшим табаком и казенным сургучом. Первым делом Алексей запер чулок с царскими червонцами и черную коленкоровую тетрадь доцента в тяжелый огнеупорный сейф Путиловского завода, провернув массивный ключ на три тугих оборота. Сам ключ старлей спрятал в потайной кармашек поясного ремня. Подлинник признания Коренева сыщик оставил при себе во внутреннем кармане москвички, а две заверенные Громовым копии аккуратно вложил в конверты без надписей.

— Один пакет отдашь дежурному по прокуратуре города, под роспись и печать, — распорядился Платонов, застегивая кобуру нагана. — Второй держи при себе. К зданию на Лубянке я пойду один. Если мы явимся туда вдвоем, нас сочтут за взвод мятежников и просто запрут в комендатуре до выяснения личностей.

Грач нахмурился, тяжело опершись кулаками о край стола:

— Леха, ты в пасть к медведю без рогатины лезешь. Бородин — волк тертый, у него за спиной следственная часть по особо важным делам. Он на людей смотрит, как на дрова для лагерных костров. Тебя там скрутят прямо на проходной, объявят сообщником вредителей — и поминай как звали. Давай я с тобой пойду, хотя бы в приемной посижу со взведенным «Вальтером».

— Не глупи, Костя, — Алексей положил руку на плечо напарника. — Стрельба на площади Дзержинского — это верная стенка для нас обоих и для Веры заодно. Моя задача простая: предъявить бумагу и заставить следователя закрыть ордер до десяти часов, пока старик Шестаков не перешагнул порог управления. Если Бородин поймет, что дело сшито из гнилых ниток доцента-валютчика, он не станет рисковать собственной головой перед партийным контролем. А если начнет давить — у нас есть Крид.

В девять утра Платонов уже поднимался по гранитным ступеням массивного серого здания на углу Большой Лубянки и Фуркасовского переулка.