На возвышении у красного знамени с золотой бахромой духовой оркестр комендантского полка как раз закончил торжественный марш, с сухим щелчком опустив начищенные медные трубы на колени.

Генерал-комиссар Мальцев, плотный, широкоплечий, в парадном кителе со стоячим воротником и золотым генеральским шитьем, лично зачитывал указ Президиума Верховного Совета. Голос начальника главка звучал густо, веско, раскатываясь под лепным потолком без всяких микрофонов:

— … За проявленную отвагу, личное мужество и самоотверженность при ликвидации особо опасной вооруженной банды в черте города Москвы… наградить орденом Красной Звезды капитана милиции Громова Константина Сергеевича!

Костя, стоявший в шеренге награждаемых чуть правее Платонова, подобрался, словно пружина. Под парадным шерстяным мундиром у капитана все еще белели тугие слои бинтов, прикрывавшие ожоги от лагерного железа, а при резких движениях ребра глухо ныли, напоминая о заводской котельной. Но шагнул Грач к трибуне безупречно — чеканно впечатывая хромовый каблук в натертый до зеркального глянца паркет, лихо вскинув подбородок с багровым рубцом на переносице.

— Служу Советскому Союзу! — рявкнул капитан так, что звякнули подвески на люстрах, и на широкой груди разведчика рядом с медалью «За отвагу» вспыхнула рубиновая эмаль лучей Красной Звезды.

Мальцев сдержанно, по-отцовски усмехнулся в прокуренные седые усы, крепко стиснул ладонь капитана и взял из бархатного гнезда вторую алую коробочку:

— Старший лейтенант Платонов Алексей Григорьевич! Шаг вперед.

Алексей шагнул к командиру, чувствуя, как под новым, с иголочки сшитым кителем приятно и плотно сидит накрахмаленный белый подворотничок. Левая рука, туго затянутая свежей шелковой повязкой, покоилась вдоль бедра; плечо уже почти не дергало, но после полета с карниза на Чистых прудах мышцы спины все еще отзывались тяжелой ломотой.

Генерал приколол тяжелый серебряный орден с фигурой красноармейца со штыком на левую сторону груди опера, оправил сукно широкой мозолистой рукой и тихо, одними губами, так, чтобы не слышали сидевшие в президиуме чины, произнес:

— Молодец, Платонов. За Чистые пруды тебе отдельное спасибо от всего управления. Доложили мне, как ты Сабира на карнизе вязал. Держи марку, старлей. МУР тобой гордится.

Алексей четко козырнул, развернулся через левое плечо и поймал в первом ряду тяжелый, ревнивый взгляд полковника Дронова. Замначальника управления хлопал в ладоши вяло, с кислой миной человека, у которого перед носом захлопнули дверь распределителя с дефицитом. Чуть поодаль, привалившись плечом к белой гранитной колонне, возвышалась седая громада Крида. Майор был в парадном темно-синем кителе с золотой звездой Героя на груди; великан держал руки в карманах брюк и смотрел на своих оперов с той спокойной, чуть насмешливой уверенностью старого хозяина тайги, которому не нужны чужие рукоплескания.

Когда официальная часть кончилась и оркестр грянул бравурный вальс, двери в соседнюю залу распахнулись.

Там уже ломились столы, накрытые силами ведомственной столовой: хрустальные графины с прозрачной водкой Особого московского завода, пирамиды бутербродов с севрюжиной и балтийскими шпротами на поджаренном ржаном хлебе, моченые антоновские яблоки и тонко нарезанная тамбовская ветчина. Вокруг столов мгновенно закружилась веселая, хмельная суета. Офицеры чокались тяжелыми гранеными лафитниками, звенели ордена, гремел бас Грача, который уже успел опрокинуть стопку за здоровье хирургов и теперь в красках расписывал молоденьким лейтенантшам из секретариата, как они с Платоновым «вдвоем накрыли дивизию печорских урок».

Платонов отошел к высокому арочному окну, выходившему во внутренний двор. Внизу падали редкие, тяжелые хлопья снега, ложась на темные крыши оперативных фургонов. Алексей достал из кармана жестяную коробочку, выкатил на ладонь круглый мятный леденец и бросил в рот. Привычный холодок перебил въедливый запах папиросного дыма, пробивавшегося из курилки.

— Неужели даже в такой вечер казенную водку променяете на ментол, товарищ орденоносец? — раздался за спиной тихий, насмешливый и удивительно чистый женский голос.

Алексей обернулся — и слова застряли у него в горле.

Перед ним стояла Вера. Но это была совсем не та строгая, застегнутая на все пуговицы следовательница прокуратуры в форменном суконном кителе и тяжелых скрипучих ботиках, которую он привык видеть на пепелищах и в сырых подвалах.

На девушке было гражданское шелковое платье глубокого изумрудного оттенка с глухим воротником-стойкой и короткими рукавами-фонариками, мягко облегавшее тонкую талию и спускавшееся широкими струящимися складками чуть ниже колен. Ткань при каждом движении переливалась матовым, благородным блеском, оттеняя белизну ее открытых ключиц и нежный румянец на скулах. Темные густые волосы, обычно убранные под форменный каракулевый берет, были уложены мягкими волнами на плечи, а в маленьких мочках ушей тускло поблескивали старинные серебряные сережки с крошечными каплями уральского малахита. На ногах красовались изящные черные туфельки-лодочки на невысоком каблучке, делавшие ее походку невесомой, летящей.

Платонов замер, не отрывая взгляда от ее лица. В его памяти из далекого будущего всплывали сотни глянцевых женских образов, но ни один из них не мог сравниться с этой тихой, неброской, подлинной породистой красотой русской женщины, скинувшей наконец броню военной поры.

— Вера… — невольно вырвалось у Алексея, и он почувствовал, как щеки обдало непривычным жаром. — Ты… вы… Господи, я тебя даже не узнал сначала.

Вера чуть смущенно прикусила нижнюю губу, пальцы ее легко коснулись складок шелка на бедре, но в темных глазах вспыхнул озорной, победный огонек:

— Что, старший лейтенант, язык проглотил? Думал, следователи юстиции даже спят с уголовным кодексом под подушкой и в шерстяных галифе? Мама из сундука достала… Это ее довоенное, ленинградское. Пришлось, правда, в талии на два пальца ушить, да подол немного опустить по новой моде. Ну как? Не позорю Московский уголовный розыск?

— Какое там позоришь… — Алексей медленно перевел дух, искренне улыбнувшись и протягивая ей раскрытую ладонь. — Если бы ты в таком виде на Чистые пруды пришла, Сабир бы сам из окна ласточкой вниз сиганул, без всякой драки на карнизе. Красавица, Верочка. Честное слово, глаз не отвести.

Девушка зарделась, опустив темные ресницы, но руку в тонкой шелковой перчатке в его широкую ладонь вложила — доверчиво и легко.

В этот момент сквозь толпу гостей, расталкивая плечами молодых оперов и сияя багровым носом, к ним протиснулся Грач. В одной руке капитан держал два бокала с шипучим «Советским шампанским», а в другой — граненый стакан с водкой.

— Опаньки! — Громов застыл на месте, разинув рот так, что чуть не уронил стакан. — Мать честная, царица Тамара собственной персоной! Верочка Николаевна, да вас же в таком наряде не то что в суд — вас на обложку журнала «Огонек» прямо сейчас тискать надо! Леха, ты чего стоишь, как бревно на перекате? Хватай даму, веди танцевать, пока комсомольцы из шестого отдела все мазурки не разобрали!

— Обойдемся без мазурок, Костя, — засмеялась Вера, принимая из его рук тонкий бокал с золотистыми искрами вина. — Нам с Алексеем за последние трое суток акробатики хватило. Как ребра твои, капитан? Не стреляют?

— Да какие там ребра! — лихо отмахнулся Громов, чокаясь со всеми разом. — После ваших с Платоновым уколов я хоть сейчас готов на перекладине солнце крутить! Давайте, соколы, за победу! Чтоб этой лагерной нечисти в нашей Москве вовек больше не объявлялось!

Они выпили. Вино обожгло горло прохладной кисловатой сладостью.

Грача тут же уволокли к столу начальники райотделов — требовали подробностей кунцевского боя, — а Алексей с Верой не сговариваясь шагнули в полутемный боковой альков, скрытый за тяжелой бархатной шторой.

Здесь, вдали от звона посуды и громких тостов, стояла гулкая, уютная тишина. За высоким стрельчатым стеклом мерцали редкие желтые огоньки Петровских линий, сквозь морозный узор пробивался холодный свет полной луны.