Такое медведю совсем не понравилось. Он оскалил клыки.
— Нет, человеческие шкуры в берлогах стелить нельзя. — Пояснил я непутёвому. — Что значит «почему»? Потому что я запрещаю убивать людей просто так.
И снова мой собеседник продемонстрировал норов.
— Всё, — моё терпение тоже было не железным. — Если что-то не нравится — проваливай на все четыре стороны в любой другой лес.
Клыки зверя оскалились сильнее. Он подался вперёд, но я среагировал быстрее, обернулся медведем и легко прижал бунтовщика к земле. Сороки на ближайшей ветке довольно захихикали.
— Коли слов не понимаешь, так я иначе растолковать могу, — мой голос стал рыком, а огромная лапа сильнее вдавила морду медведя в пожухлую траву. — Надо или так смекнешь?
Ох и не люблю я так поступать, но иногда иначе не получается. К счастью, до моего подопечного всё же дошло, что спорить с лешим в его же лесу — крайне глупая и бесполезная затея. Он снова вздохнул и пообещал вести себя подобающе.
— То-то же, — смилостивился я и, приняв человеческий облик, отступил. — Я тебе не враг, а друг.
Зверь поднялся на четыре лапы, встряхнулся и уселся на траву, поглядев на меня с легкой обидой.
— Так ты сам виноват. Кто первый полез?
Крыть медведю было нечем, и он снова заворчал.
— Это не запреты, а правила. Благодаря им, лесные звери и люди из окрестных поселений друг другу не мешают и живут в мире. И я никому не позволю портить то, что строил ценой серьезных усилий. Да, если люди сами придут к тебе с недобрыми намерениями, то им от меня достанется.
На этом мы и порешили. Медведь пообещал проявлять больше благоразумия и попросил перебраться поглубже в лес для подготовки к зимовке. Я отвел его на незанятую никем территорию, и все остались довольны.
Послушав лес, я обратился дроздом и полетел домой. Всё вокруг было спокойно, а значит можно и самому расслабиться. Дома Кузьмич наверняка сварганил что-нибудь вкусненькое, если, конечно, Дуся ему не подсобила. А даже если и так, я был настолько голоден, что съел бы что угодно. Лишь бы там не плавали насекомые, которых кикимора вполне могла добавить в качестве изысканной, по её мнению, приправы. Хотя вот Пирожок стряпню моей миниатюрной помощницы уплетает за обе щеки и не жалуется. Он вообще никогда ни на что не жалуется. В этом собаки и хороши — они живут моментом и искренне наслаждаются даже какой-то незначительной для других радостью.
Эти мысли заставили меня вспомнить прошлую жизнь. Когда я был ветеринаром, то приютил алабая, которого хотели усыпить. В молодости он доблестно охранял производство, но потом состарился. Из-за генетики, несбалансированного питания и просто наплевательского отношения «хозяев» у пса стремительно развилась дисплазия тазобедренных и локтевых суставов, переросшая в остеохондроз и артрит, а там и остальное здоровье дало сбой. Платить за лечение «хозяева» не захотели и предпочли просто избавиться. Я сам покупал препараты, но они не слишком помогали. Бедолага едва передвигался, но всё равно оставался преданным, умным и жизнерадостным животным. Со мной он прожил два, надеюсь, счастливых года, хотя и заслуживал гораздо большего. Но у каждого свой век…
Порхая от дерева к дереву, я полетал по лесу просто для себя, после чего вернулся домой. Уже начинало смеркаться, так что стрекотание серых кузнечиков, которое не смолкнет до первых заморозков, понемногу начало вытесняться непрерывным, высоким и довольно мелодичным звоном стеблевых сверчков. Они шуршали в подстилке из листвы у основания деревьев, перешептываясь о чём-то своём.
Сделав довольно большой крюк, я подлетел к дому как раз в тот момент, когда с порога раздалось громкое:
— Ай!
Голос я узнал, так что без лишней суеты обратился человеком и выпрямился во весь свой немаленький рост.
— Получила? — спокойно осведомился я у Олеси, которая прижимала к груди правую руку. На бледной коже стремительно затягивались четыре глубокие борозды от острых когтей. Окажись на месте упыря обычный человек, речь шла бы о серьезной кровопотере. Мне даже показалось, что повреждены вены. Но Олесю это не смущало.
— А еще нас кровожадными называют! — посетовала красноглазая девица, с обидой глядя на пушистого кота-манула.
Ганя сидел на завалинке и брезгливо тряс лапой, при помощи которой только что пояснил упырю, что руки, пока они целы, лучше не распускать. Да и потом тоже не стоит. Покосившись на меня жёлтым глазом, кот едва заметно склонил голову и пошевелил усами в знак приветствия. Оправдываться он не собирался, а наоборот хотел, чтобы Олеся продолжила посягательства на его пушистость, чтобы ещё раз проверить на ней бритвенную остроту своих когтей. Вот ведь садюга…
Олеся, судя по всему, подумала также и пригрозила коту кулаком.
— Ух, зараза усатая!
— Ты же первая полезла, — я поглядел на упыря.
— Он меня вынудил! — принялась пояснять Олеся, на всякий случай отступив подальше от манула. — Лежит тут такой красивый пузом кверху. Хвост распушил, глазища прикрыл и нежится. Как тут не погладить?
Мой ответ оказался прост и лаконичен:
— Легко и просто. Особенно если пальцы дороги.
Олеся обижено поджала бескровные губы.
— Мог бы и предупредить, что он у тебя злющий!
— А по нему не видно? — я перевел взгляд на манула, который как раз протяжно зевнул, демонстрируя длинные изогнутые клыки.
— Не видно, — передразнила меня девица, довольно точно скопировав интонацию. Ещё одна актриса без Оскара…
А их вообще посмертно вручают? Я тряхнул головой, отгоняя ненужную мысль.
— Ну, стало быть, ты выяснила всë опытным путëм. Урок усвоен или надо повторить?
— Вредный ты мужик, — пуще прежнего надулась Олеся. — Поэтому и живешь со зверями, стариком да кикиморой. Ни одна девка тебя терпеть не станет!
— Я переживу.
— Не сомневаюсь. — Олеся скрестила руки на груди и окинула меня подозрительным взглядом. — Но теперь сам все новости узнавай, а я тебе ничего не скажу!
— О чем? — лениво спросил я, направляясь к дому и уже слыша, как за дверью радостно приплясывает Пирожок. Уж он-то мне завсегда рад.
— Сам скоро всë узнаешь, — загадочно проронила Олеся и улыбнулась как-то особенно зловеще.
Мне это не понравилось, но виду я не подал — многовато чести. Зазнается ещё. Олеся секунд пять потопталась на месте, фыркнула и была такова. Только ветки сухо скрипнули, сомкнувшись за её тощей спиной. Торопливые шаги быстро удалялись, и вскоре даже мой обострённый слух перестал их улавливать.
Я поднял глаза на ближайшее дерево. Сороки были тут как тут.
— Вы знаете, о чём она говорила?
Пернатые сплетницы только крыльями развели, мол, мы ни сном, ни духом. Пришлось мне возвращаться домой ни с чем. Хотя, возможно, ничего и не случится. Олеся могла просто сболтнуть что-то для красного словца, чтобы подчеркнуть свою значимость. Уж не знаю, зачем это упырю, да и знать не хочу.
Стоило открыть дверь, как вырвавшийся наружу Пирожок принялся весело скакать вокруг меня, словно гавкающий вихрь из шерсти и слюней. Огрызок его хвоста непрерывно дергался туда-сюда так быстро, что превратился в размытое пятно. Ганнибал, наблюдавший за всем этим теперь уже с крыши, презрительно фыркнул лишь одно слово: «ничтожество». Точнее это было даже не слово, а сильная эмоция, которую я уловил и глянул на кота с осуждением. Гане мои суровые взгляды были до лампочки, по крайней мере, пока он понимал, что за ними ничего не последует, поэтому он распушил хвост и был таков.
— Чего на пороге торчишь? — из-за дверного косяка появилась угрюмая физиономия Кузьмича. — Еда стынет.
Но мне не составило труда раскусить нехитрый, как и он сам, план домового.
— Ты не о еде печешься, а хочешь узнать, как там Забава.
— Может и хочу, — Кузьмич ожесточённо поскрёб затылок. — И что с того?
Я пожал плечами.
— Да ничего.
Стол пусть и не ломился от еды, но аромат, исходивший от приготовленных домовым яств, был весьма аппетитным. Пирожок прямо-таки разрывался между моим ленивым поглаживанием и едой, поэтому метался туда-сюда до тех пор, пока Кузьмич не пригрозил ему веником. Тогда пёс лизнул домового прямо в нос, за что получил косточку и счастливый побежал на улицу закапывать её под невысокой ольхой, которая росла за избушкой.
