Я вышел из-за стола и навис над стоящим на коленях боярином.

— Мнишь, не ведаю я, как вы дела свои ведёте? Князь сунет дьяку мошну с серебром, а тот ему и спишет лишнюю тысячу десятин в «неудобья»! А мне опосля того ратников кормить нечем!

Вокруг, повинуясь моему гневу, с хищным скрежетом вышло из ножен железо. То служилые, стоявшие недвижными истуканами у стен, в едином, отточенном до безупречности движении обнажили кривые сабли, готовые по первому кивку снести повинную голову. Я увидел, как дёрнулось и застыло мертвенной маской лицо Захарьина-Кошкина, как остекленели его глаза, устремлённые не на меня, но на блеснувшую в полумраке сталь. И в этот миг я безошибочно понял: человек, которому суждено было дать начало целой династии Романовых, в этом сухом и безжалостном лязге слышал лишь похоронный звон по собственной душе.

Нет, так не пойдёт, нельзя давать волю эмоциям детского организма.

Я перевёл дух, успокаивая бешено бьющееся сердце. Гнев — плохой советчик. Здесь нужен был холодный расчёт и железная система, против которой не устоит никакая боярская хитрость. Встряхнувшись я посмотрел на испуганного брата, что несмотря на усталость от поездки, решил закончить упражнения и сейчас сидел за тем же столом.

— Встань, Роман Юрьевич, — велел я, отходя к окну. — То, что вы принесли мне сегодня — не перепись. Это фи…

Хотел сказать: филькина грамота, но вовремя вспомнил, что ещё не пустил эту фразу в оборот, да и митрополитом у меня ещё не Филипп сидит.

— Сор. — Подобрал я слово. — И я велю сжечь эти росписи прямо на дворе, на глазах у всей Москвы.

Захарьин-Кошкин поднялся, понимая, что его не собираются убивать прямо сейчас, но всё ещё тяжело дыша и вытирая пот со лба.

— Государь… как же быть тогда? — пролепетал он. — Иного способу мерить землю отцы наши не ведали.

— Значит, придётся забыть то, что ведали отцы, и учиться тому, что повелю, — отрезал я, поворачиваясь к нему. В моём мозгу, словно на экране монитора, уже выстраивалась чёткая, безупречная схема. Геометрия, тригонометрия, топография — знания, которые я сейчас собирался обрушить на головы этих дремучих людей.

Я подошёл к столу и подозвал боярина жестом.

— Смотри сюда, Роман Юрьевич.

Я взял кусок угля и прямо на гладкой дубовой поверхности стола начертил огромный треугольник.

— Что сие есть? — спросил я.

Захарьин-Кошкин неуверенно моргнул.

— Треугольник, государь. Твоя фигура геометрическая.

— Верно. А теперь внемли. Вся Русь, от края до края, будет покрыта сетью таких треугольников. И сеть эта свяжет наши земли так крепко, что ни один клочок пашни не ускользнёт от государева ока.

Я начал чертить, быстро и уверенно, покрывая столешницу сетью взаимосвязанных фигур. Триангуляция. Метод, который изобретут только в семнадцатом веке, а здесь и сейчас, в шестнадцатом, он станет моим абсолютным оружием.

— Мерить будем не мерами, а углами, Роман Юрьевич, — говорил я, увлекаясь процессом. Мой внутренний инженер ликовал, вырываясь на свободу. — Мы заложим базисную линию. Прямую, ровную, как стрела, длинною в десять тыщемер. Отмерим её не веревками гнилыми, а цепями железными, звенья коих выкованы строго по единику. Сия линия станет основой всего. Ибо цепь железная, в отличие от верви пеньковой, от росы не ссохнется и от зноя не растянется. Железо не лжёт!

Я ткнул запачканным в угле пальцем в концы начерченной базовой линии.

— На концах сей линии возведём вышки. Высокие, прочные. А с них станем смотреть на третью точку — колокольню в соседнем селе, одинокий дуб на холме или специально срубленную треногу. Измерим углы между нашей линией и направлением на ту третью вышку.

Я начертил углы внутри треугольника.

— А дальше, княже, вступает в дело цифирь. Та самая математика, от коей вы так шарахаетесь. Зная длину одной стороны и два прилегающих к ней угла, мы можем вычислить длины остальных двух сторон и площадь всего треугольника! И не надобно будет брести по болотам да буеракам с верёвкой, сбивая ноги в кровь. Математика сама всё измерит, сидя в сухой палате. И измерит так точно, что ни один вершок земли не утаится!

Я поднял глаза на Захарьина-Кошкина. Он смотрел на чертёж с выражением священного ужаса. Для него это было сродни колдовству, непостижимой магии. И он прекрасно понимал: против этой магии никакие взятки не помогут.

— И так, от одного треугольника к другому, шаг за шагом, мы покроем сетью всю Русь. Вычислим площади сёл, пашен, лесов. Составим карты, коих свет ещё не видывал. И горе тому боярину, чья вотчина на моей карте окажется больше, чем в его налоговой росписи. Спрос будет по всей строгости закона.

Я бросил уголь на стол и вытер руки о суконный плат.

— А чтобы измерять эти углы точно, — продолжил я, — я повелю в Пушкарском приказе отлить особые инструменты. Астролябии с диоптрами и градусными шкалами. Но не простые, а доработанные моим умыслом. На круге медном мы нанесём деления точные, а в центре укрепим алидаду с визирами. И трубку зрительную к ней приладим.

Я вспомнил о своём недавнем опыте с очисткой глицерина и создании прозрачных оконниц. Настоящего стекла, оптического, у меня ещё не было. Без линз подзорную трубу не сделать. Но мне не нужно было разглядывать кратеры на Луне. Мне нужен был простой диоптр, визирное приспособление, позволяющее точно навестись на цель. Длинная, полая трубка с перекрестием из тонкой проволоки, толщиной с волос, на одном конце и крошечным отверстием на другом. Этого будет достаточно для начала. Это обеспечит точность наведения, недостижимую для простого человеческого глаза.

— Ряд сей назовём «угломером», — постановил я. — Мастера мои выкуют их в достатке.

Я вновь повернулся к главе Поместного приказа.

— Романе Юрьевич. Твоя задача — собрать молодых, смышлёных парней. Не старых землемеров, что привыкли мзду брать, а юнцов, что хоть малость ведают цифирь. Сформируй из них межевые отряды. Я сам напишу для них «Устав межевания» и таблицы тригонометрические составлю, дабы они углы в меры переводили без запинки.

Захарьин-Кошкин, бледный и вспотевший, ничего не понявший, кроме как собрать молодых людей по всей Москве, коих я чему-то там обучу, низко поклонился.

— Как велишь, государь. Исполню всё в точности. Соберу юнцов, обучим их премудрости твоей.

— И помни, Ромка, — я смерил его холодным взглядом, — если хоть один треугольник на карте не сойдётся, если хоть одна вышка будет поставлена криво — отвечать будешь головой. Перепись земель — это основа основ Державы. А она должна быть заложена намертво.

Когда дверь за главой Поместного приказа закрылась, я тяжело опустился в кресло. Усталость, привычная и изматывающая, вновь навалилась на плечи. Я создал ещё один институт контроля, ещё один инструмент власти. Но сколько ещё предстояло сделать… Тригонометрические таблицы Брэдли, логарифмы, синусы и косинусы — всё это нужно было вытащить из памяти, перевести на доступный для шестнадцатого века язык и внедрить в умы людей, которые ещё вчера мерили расстояние «на глазок» да «косыми саженями», различающиеся от города к городу.

Впрочем, я не собирался давать им сразу полные таблицы со всеми функциями. Это было бы излишним усложнением, чреватым ошибками при переписывании и расчётах. Для моих землемеров я составлю упрощённые таблицы, так называемые таблицы хорд, известные ещё древним грекам, но в более удобном, десятичном формате. Плюс таблицы квадратов чисел — для быстрого вычисления гипотенуз по теореме Пифагора на плоских участках. Этого базиса хватит, чтобы свести погрешность измерений к приемлемому минимуму и намертво зафиксировать границы владений.

Я устало потёр виски. Мой мозг, этот перегруженный архивариус знаний, требовал передышки. Но отдыхать было некогда. Впереди ждали новые доклады, новые проблемы, новые узлы, которые нужно было разрубать.

Я посмотрел на деревянный маятник часов, мерно тикающих на стене. Механизм, собранный князем Щетининым по моим чертежам, работал безупречно, отмеряя секунды моего нового времени.