Сахиб Герай презрительно кривил губы. Для него, правоверного мусульманина, всё происходящее в Москве имело лишь одно название — Ширк. Непростительный грех многобожия. Наделение смертного, тленного человека божественными атрибутами.

— Иблис помрачил их разум, — уверенно заявил тогда хан. — Шайтан играет с ними, внушая им веру в ложные знамения, дабы окончательно погубить их души и их юрт. Аллах Всевышний на стороне правоверных! Он нарочно ослепил урусов, вверг их в пучину мистического безумия, дабы мы, воины Ислама, пришли и очистили эти земли, пощипав перья из хвоста Шайтана. Они молятся своему отроку, вместо того чтобы ковать мечи. Что ж, тем легче будет нашим саблям сечь их шеи!

Хан был уверен: смута в Москве лишь приняла иную, ещё более выгодную для него форму. Пока на Руси будут бить поклоны своему новоявленному малолетнему «мессии» и целовать кресты на его указах, Крым нанесёт удар. Крымчаки в этом году должны были озолотиться на продаже невольников.

Но тут пришёл фирман от Сулеймана.

Молдавия. Кара-Богдан. Повелитель, как ему и положено, повелел бросить всё и идти на запад.

Это был удар, от которого Сахиб Герай скрипел зубами по ночам. Оставить Русь, раскинувшуюся перед ним, словно покорная, беззащитная дева, и тащиться через дикие степи, форсировать широкие реки, чтобы воевать с закованными в броню волохами, штурмовать каменные твердыни, терять людей под огнём аркебуз и пушек! И ради чего? Ради горстки пленных, которых в бедных молдавских землях не наберёшь и десятой доли от того, что можно было взять на Рязанщине!

Это вызывало ярость. Но противиться Порте было немыслимо. Хан скрепя сердце отдал приказ собирать орду, отправляя гонцов во все улусы от Перекопа до Кубани. Раз уж отвертеться от похода не получилось, он повелел собирать всех, способных натянуть тетиву лука. Молодым воинам не помешает набраться опыта дальнего похода, чтобы во время неизбежного в будущем вторжения на Русь, они не терялись.

И именно в те дни, когда сборы были в самом разгаре, когда Бахчисарай гудел от сходящихся конных тысяч, из Москвы прибыло посольство.

Сахиб Герай вспомнил этот день, и его рука вновь с силой сжала рукоять клыча.

Посол был не из знатных бояр. Какой-то дьяк, человек приказного звания, с невыразительным, серым лицом и цепким взглядом. Он не пал ниц, не выказывал должного трепета перед владыкой Крыма. Он стоял прямо, с вызывающим спокойствием, держа в руках свиток с тяжёлой красной печатью.

Хан принял его в парадной зале, сидя на золочёном троне, в окружении вооружённых до зубов беков и тюфенкчи, ожидая привычных увещеваний, просьб о мире и богатых даров — «поминок», которыми Москва из года в год откупалась от крымских набегов.

Но даров не было.

Урус развернул грамоту и зачитал её громким, сухим голосом, эхом разнёсшимся под расписными сводами.

Слова, написанные от имени семилетнего отрока, жгли подобно каплям расплавленного свинца. В послании не было ни капли привычного дипломатического елея. Государь всея Руси, Иван Васильевич, извещал хана Сахиб Герая, что отныне и впредь Великое княжество Владимирское не намерено платить ни единой серебряной деньги «поминок». Дань, которую крымцы считали своим законным правом, наследием Золотой Орды, отменялась навсегда. Мало того, послание содержало скрытую угрозу: если хан попытается взять своё силой, он встретит на берегах Оки не только свою погибель, но и смерть своего юрта.

Когда дьяк закончил читать и свернул пергамент, в зале воцарилась гробовая, звенящая тишина. Беки, не веря своим ушам, схватились за сабли, ожидая лишь знака своего повелителя, чтобы изрубить дерзкого гяура на куски.

В глазах Сахиб Герая потемнело от ярости. Кровь бросилась в голову. Семилетний щенок! Сопляк, который ещё вчера ползал в ногах у своих бояр, осмелился бросить вызов ему, повелителю Крыма, другу Сулеймана Кануни, победителю Москвы в двадцать первом году!

Это было не просто оскорбление. Это был плевок в лицо всему Крымскому ханству. Отказ платить поминки разрушал саму основу их отношений, ставил под сомнение главенство Крыма, подрывал авторитет хана перед его же собственными мурзами. Если Москва перестанет платить из страха, значит, она перестала бояться.

Хан подался вперёд, его пальцы впились в подлокотники трона так, что побелели костяшки. Ему стоило неимоверных усилий воли, чтобы не сорваться с места и не отрубить голову послу собственными руками.

— Твой государь безумен, — прошипел Сахиб Герай, и каждое слово давалось ему с трудом. — Иблис вовсе лишил его разума, раз он смеет лаять на льва. Передай своему щенку: я не буду брать с вас дары серебром, я приду, чтобы взять дань кровью и пеплом. Когда наступит время, я приду за тем, что принадлежит мне по праву. И тогда он пожалеет, что не удавился в материнской утробе.

Он велел вышвырнуть посла вон, без чести и без провожатых.

Последующие дни хан провёл в мрачной, снедающей его злобе. Гнев требовал выхода, требовал немедленного возмездия. Мурзы взывали к нему, требуя развернуть орду и обрушиться на Русь прямо сейчас, смыть оскорбление в крови.

Но он не мог.

Каждый раз, когда ярость затмевала разум, перед его мысленным взором вставал суровый лик султана Сулеймана. Ослушаться приказа Порты означало мятеж. А мятежников в Османской империи душили шёлковым шнурком, невзирая на знатность крови. Крымский юрт зависел от Стамбула в поставках оружия, пороха, в поддержке янычар. Без османской опоры Сахиб Герай мог быстро потерять власть в междоусобицах.

И он был вынужден проглотить это унижение. Задушить свой гнев, сковать его железной цепью необходимости и вести своих воинов туда, куда повелел падишах.

И вот теперь он ехал по пыльной степи, под палящим солнцем, оставляя за спиной ненавистную, но пока недосягаемую Москву.

Орда двигалась размеренно, грозно. Десятки тысяч всадников, смуглые, обветренные лица, раскосые глаза, привыкшие смотреть вдаль, в поисках добычи. За ними тянулись скрипучие телеги с припасами, шли пешие отряды. Ветер нёс над степью звуки зурны и глухие удары барабанов.

Сахиб Герай повернул голову и ещё раз бросил долгий, тяжёлый взгляд на север. В его глазах не было ни капли покорности судьбе. Там зрел холодный, расчётливый план мести.

Пусть мальчишка в Кремле тешится своими бумажными указами. Пусть думает, что его новые игрушечные полки способны остановить лавину. Пусть верит в своих придуманных бесов и святых.

Сахиб Герай знал: время работает на него. Молдавия не отнимет много сил. Они преподадут урок Петру Рарешу, разорят пару крепостей, утвердят власть султана и вернутся. Вернутся закалёнными в боях.

А Москва никуда не денется.

Мальчишка сам отрезал себе пути к отступлению. Отменив поминки, он развязал хану руки. Теперь это не просто набег за зипунами — это война за восстановление порядка вещей, за подчинение отколовшегося улуса.

«Ты возгордился, щенок, — думал хан, глядя на тающую в степном мареве северную даль. — Ты не познал вкус страха, которым я сполна накормил твоего отца. Ничего. Я научу тебя бояться. Я приду, когда ты не ждёшь. Я пройду по твоим землям так, что земля застонет. Твои воины станут пищей для воронов, а твои смерды — рабами на невольничьих рынках. Я сожгу твои города, как сжёг посады Москвы в двадцать первом году. И ты приползёшь ко мне на коленях, моля о пощаде, но я не проявлю милосердия».

Он отвернулся, резко дёрнув поводья. Жеребец послушно перешёл на рысь.

— Вперёд! — гортанно крикнул Сахиб Герай, и его голос разнёсся над колоннами всадников.

Орда уходила на запад, унося с собой невысказанную ярость и сжатую, как пружина, жажду будущей мести. Север мог подождать. Степь умела ждать веками. А месть, как говорили мудрецы в Стамбуле, это блюдо, которое лучше всего подавать холодным.