Здесь ковался мой новый инструмент власти. Стременной и Опричный полки.

Я ехал неспешным шагом, окружённый кольцом хмурых телохранителей, и жадно вглядывался в лица тех, кто сидел у костров, чистил ржавые кольчуги песком или точил на точильных камнях дедовские сабли.

Они были страшны. Измождённые, с впалыми щеками, заросшие дикими, клочковатыми бородами. На многих зияли жуткие, плохо сросшиеся шрамы — следы татарских сабель, литовских копий или боярских плетей. Одежда на них висела лохмотьями, обувь просила каши, а у иных и вовсе ноги были обмотаны грязными тряпицами. С точки зрения любого лощёного ливонского рыцаря, что сражается на пирах, это был сброд, нищая ватага разбойников. Но я видел другое.

Я видел в их глазах голод. Не тот голод, что сводит желудок — к этому они привыкли. А голод по справедливости, по мести, по потерянной чести. Они годами гнили в долговых ямах, выгребали навоз на княжеских дворах, будучи потомственными воинами. Мой указ вырвал их из этой выгребной ямы. И теперь их злоба, их отчаяние, их сломанные, но не уничтоженные жизни принадлежали только мне.

Весть о том, что государь едет через Замоскворечье, разнеслась по слободам быстрее, чем летит стрела.

Гвалт у костров стихал. Люди, ещё секунду назад ругавшиеся из-за полена или чистившие конскую сбрую, замирали. Они поворачивали головы, вглядываясь в пыльную улицу, и, едва завидев всадника в простых одеждах, окружённого закованной в сталь охраной, роняли то, что держали в руках.

И падали.

Это не были церемониальные, нехотя исполняемые придворные поклоны, которыми меня тешили в Кремле бояре. Это было стихийное, фанатичное обрушение тел в пыль. Здоровенные, покрытые шрамами мужики, чьи руки привыкли рубить головы, валились на колени прямо в сухой конский навоз, в дорожную грязь. Они срывали с голов рваные шапки, прижимая их к груди, и сгибались в три погибели, вжимаясь лбами в раскалённую землю.

Я видел, как по сторонам дороги вырастают целые валы из коленопреклонённых спин. Из распахнутых дверей изб выскакивали женщины, таща за собой чумазых детей, и тут же падали ниц, не давая им поднять взгляд от дорожной пыли.

— Батюшка… Государь-надежа… Спаситель наш… — неслось со всех сторон глухим, многоголосым шёпотом, переходящим в рыдания.

Я ехал сквозь этот живой коридор поклонения, сохраняя на лице маску холодного, почти нездешнего спокойствия. Внутри же меня ворочался ледяной, циничный расчёт. Я не упивался их слезами. Я оценивал качество материала из которого мне предстоит выковать своё оружие.

Взгляд мой скользнул по фигуре воина в расцвете сил, стоявшего на коленях чуть впереди остальных, у самых копыт стражи. На нём не было даже ржавой кольчуги, лишь тонкий тигеляй защищал его тело, а в руках он мял шапку из овечьей шерсти. Был он худым, покрытым рубцами от оспы и мелкими шрамами, оставленными видимо наконечниками стрел. Но спина воина оставалась неестественно прямой даже в поклоне, а правая рука, лежащая в пыли, была плотно сжата в кулак. На большом пальце тускло белело костяное кольцо лучника — шибаток. Знак свободного конного стрелка.

Когда мой конь поравнялся с ним, он на мгновение вскинул голову. В его потемневших, запавших глазах не было рабского страха. Там полыхал такой дикий, первобытный огонь преданности, что даже мои бывалые телохранители инстинктивно потянулись к саблям. Этот воин, чьё имя мне было неведомо, смотрел на меня не как на земного правителя. Он смотрел на живого бога, который вырвал его из ада. Прикажи я ему сейчас перегрызть горло родному брату или с голыми руками броситься на пушки — он бы сделал это, не издав ни звука, лишь с улыбкой блаженства на растрескавшихся губах.

Я позволил себе едва заметно, на долю дюйма, склонить голову в его сторону. Он судорожно сглотнул, лицо его исказилось от невыносимого счастья, и он с глухим стуком впечатал лоб в пыль, зарыдав в голос.

— Чуешь ли, Иване Иванович? — не поворачивая головы, тихо спросил я Кубенского, который ехал рядом, бледнея и ёжась под тяжёлыми, ненавидящими взглядами, что украдкой бросали на его богатый кафтан с земли.

— Чую, государь, — сглотнув вязкую слюну, пробормотал князь. — Люд-то как по тебе извёлся… Яко на Спасителя зрят.

— То не на Спасителя зрят они, княже, а на свой меч карающий, — холодно поправил я его. — Запомни взгляд сей. Покуда тако на меня зрят, ни единый боярин в Москве спать спокойно не посмеет. Ибо стоит мне лишь кивнуть, и сия чернь рваная по камушку разнесёт любую вотчину, а хозяев на воротах же повесит. Власть моя не в грамотах пергаментных. Власть моя — в их чревах пустых, кои я наполнить сулил, и в поруганной их чести, кою я воротил.

Кубенский надолго замолчал, лишь судорожно повел плечами, словно отгоняя внезапный озноб. Дорогой, шитый жемчугом кафтан вдруг показался ему не надёжной защитой, а яркой мишенью для тысяч голодных глаз, которые мы только что миновали. Взгляд его, доселе полный боярского высокомерия, потух и сделался испуганным, затравленным. Я видел, как в его сознании рушился привычный мир, где знатность рода и туго набитый кошель служили надёжной охранной грамотой. Урок был усвоен. Теперь он, как и прочие, будет смотреть на меня не как на первого среди равных, но как на хозяина их судеб, способного одним словом вознести до небес или втоптать в кровавую грязь.

Мы оставили позади кипящие котлы слобод Замоскворечья, где в тесных, кривых переулках смешивались крики зазывал, визг пил на лесных складах, ругань возниц и плач детей. Густой, спёртый воздух, пропитанный запахами конского пота, дыма бесчисленных печей и кислой браги, постепенно сменился простором и свежестью. Городской шум отступил, растворился за спиной, и в наступившей относительной тишине стал слышен лишь мерный стук копыт да поскрипывание дорогой амуниции. Дорога выровнялась и пошла шире, а впереди, перерезая тракт от края до края, уже вырастал из земли длинный, поросший бурьяном гребень. Земляной вал, в будущем ставший Садовым кольцом.

Сейчас — это не была монументальная каменная стена вроде кремлёвской. Вал представлял из себя спешно возведённую насыпь, которая заросла жёсткой травой, поверх которой топорщился грубый, ощетинившийся заострёнными концами дубовый частокол — острог. Ров перед валом заплыл зелёной ряской, от него несло гнилью и нечистотами. Оборонительная ценность этого сооружения против серьёзной артиллерии была нулевой, но для защиты от внезапного набега лёгкой татарской конницы — вполне сносно. Дёшево, сердито и возводится за пару месяцев силами согнанных смердов.

Деревянные проездные ворота, потемневшие от дождей, были распахнуты настежь. Увидев государев стяг, стражники — заспанные мужики в мятых тегиляях — суетливо похватали свои рогатины и рухнули на колени в придорожный бурьян. Мы проехали сквозь узкую, тёмную арку ворот, и город с его душными запахами и криками остался позади.

Дорога пошла под уклон. В лицо ударил свежий, напоённый запахами луговых трав и речной влаги ветер. Перед нами раскинулись широкие, залитые послеполуденным солнцем просторы.

Деревня Даниловское, располагавшаяся у впадения речки Даниловки в Москву-реку, некогда была тихим, патриархальным местом. Теперь же она напоминала растревоженный муравейник, раздувшийся до немыслимых размеров.

Ещё издали, с пригорка, я увидел то, ради чего проделал этот пыльный путь.

На огромной, выровненной и расчищенной от кустарника пустоши, примыкающей к деревне, разворачивалась колоссальная стройка. Это не было хаотичным нагромождением бревенчатых срубов, к которому привыкла Русь. То, что открылось моему взору, заставило бы перекреститься любого консервативного зодчего этого времени.

Земля была расчерчена идеальными, выверенными по туго натянутым верёвкам линиями. Сотни землекопов, похожих издали на серых муравьёв, вгрызались заступами в суглинок, формируя сеть глубоких траншей. Но поражало не количество рабочих, а форма того, что они создавали.