Я медленно прошёлся по комнате, заложив руки за спину. В памяти, услужливой и безжалостной, всплывали строки исторических хроник из моего первого, давно истлевшего мира. Кем был Юрий Васильевич в той, иной реальности? Жалким, мычащим призраком при дворе своего великого и страшного брата.

Глухонемой от рождения, обделённый разумом, он служил лишь удобной ширмой для боярских группировок, когда те пытались давить на Ивана. Помню, как цинично и расчетливо его женили на юной княжне Иулиании Палецкой. Бедная девка! Отдать свою молодость, свою красоту уходу за царственным идиотом, пускающим слюни на парчовый воротник — врагу не пожелаешь. Он умер в тридцать лет, так и не оставив в истории иного следа, кроме короткой сухой строчки в летописи да слёз своего венценосного брата, который, пожалуй, только его одного и любил по-настоящему.

А что сотворил я? Я пробудил его разум от глухого, ватного сна. Из никчёмной, бракованной заготовки, обречённой на скорое гниение, я своими руками вылепил живого, мыслящего человека. Я дал ему будущее.

И теперь это будущее тяжким камнем висело на моей шее.

Ведь если судить здраво, по меркам той бездушной государственной машины, которую я столь рьяно выстраивал, мне следовало бы поступить с ним точно так же, как и со всеми прочими. Отправить его в Даниловское, в пыль и грязь, к суровым дядькам-наставникам. Пусть бы хлебал щи из общего котла, получал батогами за леность и учился. Это вытравило бы из него княжескую спесь, сделало бы его идеальным, послушным винтиком, преданным генералом без капли своеволия.

Но я не мог. Просто не мог отдать приказ, который отлучил бы его от меня.

Я остановился у окна, глядя, как пылинки танцуют в косом луче света. В груди ворочалось странное, давно забытое чувство.

Если я уровняю его с остальными, если сотру в себе эту единственную, иррациональную привязанность, то кем я стану? Чем я буду отличаться от того невообразимого Существа из пустоты, что взвешивало мою жизнь, словно горсть песка на ладони? Существа, для которого людские страдания, любовь, предательства и подвиги были лишь сухими цифрами в неведомом балансе сил.

Я вспомнил то леденящее равнодушие, с которым оно смотрело на меня сотнями немигающих глаз. Оно было идеальным. Оно было безупречным. И оно было чудовищным в своей нечеловеческой правоте.

Государство — это механизм, да. Но если во главе механизма встанет бездушная машина, лишённая всякой человеческой слабости, этот механизм неизбежно превратится в мясорубку. Всё начиналось бы с благого порядка, с выверенных расчётов, а закончилось бы стерильными концлагерями, где человек низводился бы до функции, до батарейки, питающей систему. Машина не знает милосердия, она не знает сомнений, она не умеет прощать. А власть, лишённая способности к сомнению, порождает лишь пепелища.

Мне нужна была эта слабость. Мне была жизненно необходима эта нелогичная, глупая, сентиментальная привязанность к младшему брату. Юрий был моим якорем. Той тонкой, трепещущей нитью, что привязывала мой тысячелетний, циничный разум к роду человеческому. Покуда я способен жалеть его, покуда я способен утаить ему сладкий кусок или уберечь от розги — я остаюсь человеком. Жестоким, прагматичным, умывающимся кровью врагов, но человеком. А Русью должен править человек, ибо только человек способен понять боль и нужду своих подданных.

— Расти, брате, — подумал я, отворачиваясь от окна. — Расти в тепле и ласке, покуда я грызу глотки волкам за этими стенами. Будешь моим светлым отражением. Моей совестью, которую я сам себе позволить не могу.

Вздохнув, я одёрнул полы простого тёмного кафтана. Философствования хороши в тиши покоев, но за дверями меня ждала пыль дорог и скрежет строек.

Я шагнул в сени, где стража тотчас вытянулась во фрунт, и быстрым шагом направился к выходу на Красное крыльцо.

Едва я распахнул двери, в лицо ударил горячий, напоённый запахами конского пота, дёгтя и дорожной пыли воздух. На широком дворе перед Грановитой палатой уже вовсю кипела суета приготовлений.

Полуденный зной навалился на Москву всей своей удушливой, немилосердной тяжестью. Солнце, зависшее в белёсом, выцветшем от жары летнем небе, пекло так, что воздух над мощёными брёвнами дворами дрожал и переливался мутным маревом. Выходить из прохладных, толстостенных палат с их метровой каменной кладкой в эту раскалённую печь совершенно не хотелось, но управлять государством, не покидая тронного кресла — верный путь к тому, чтобы однажды обнаружить под этим самым креслом бочку с порохом.

Мой выезд ждал. Несколько десятков закованных в бахтерцы служилых, суровых, обветренных мужиков с саблями у поясов. Они сидели в сёдлах, подобно железным изваяниям. Чуть поодаль, нервно переминаясь с ноги на ногу и поминутно утирая со лба обильную испарину, стоял князь Кубенский. Мой собственный гнедой жеребец, нетерпеливо грыз удила, кося лиловым глазом на конюшего, что с трудом удерживал его за повод.

А в самом центре этого воинственного сборища громоздилась колымага.

Назвать сие творение русских каретных дел мастеров изящным экипажем не повернулся бы язык даже у самого отпетого льстеца. Это была тяжёлая, массивная телега на толстых, окованных широкими железными шинами колёсах. Никаких рессор, разумеется, не предусматривалось — кузов глухо и жёстко крепился прямо к осям. От палящего солнца и дождя пассажиров укрывал полукруглый суконный шатёр, натянутый на дубовые дуги, а внутри, чтобы хоть как-то сберечь кости на ухабах, в три слоя были навалены медвежьи и волчьи шкуры, поверх которых бросили шёлковые подушки.

Вокруг колымаги, радостно повизгивая и путаясь в полах своего длинного, расшитого петухами летника, скакал Юрий. Мальчишка был в полнейшем восторге. Вылазка за пределы душного терема была для него событием поистине грандиозным, сопоставимым разве что с праздником. Он пытался дотянуться до края высокого борта, но ручонки соскальзывали, и он смешно плюхался обратно на пыльную брусчатку.

Аграфена, пыхтя и причитая, суетилась рядом, пытаясь ухватить непоседу за пояс.

— Да стой же ты, княжич светлый! Куды лезешь, расшибёшься ведь! Обожди, сейчас холопы скамеечку принесут, подсадят! — кудахтала она, бросая оценивающие взгляды на стражников.

Я спустился по ступеням крыльца. Двор мгновенно затих. Служилые Государевого полка выправили спины, Кубенский стянул шапку и низко поклонился, а челядь, тащившая деревянную приступку для колымаги, замерла на месте, словно вкопанная.

Не обращая ни на кого внимания, я подошёл прямиком к брату. Юрка, завидев меня, тут же бросил свои попытки штурмовать повозку и замер, вытянув ручки по швам, как его учили. Глаза его преданно заблестели.

— Ну что, воевода, — произнёс я, позволив себе лёгкую, искреннюю улыбку. — Готов ли ты Русь обозревать?

— Готов, государь-брате! — звонко, старательно выговаривая слова, отрапортовал он. — Дозволь в повозку сести!

— Скамейку неси, пёс! — рявкнул Кубенский на застывшего холопа, но я поднял руку, останавливая суету.

— Оставь, Иван Иванович, — бросил я князю. — Княжичу не след по чужим спинам да скамейкам карабкаться.

Я шагнул вплотную к брату. Сосредоточился, собирая в руках остатки той внутренней силы, что не растратил на ночное взращивание костей. Тело отозвалось привычной, контролируемой тяжестью. Я просунул руки под мышки пятилетнего мальчугана.

Юрка был крепышом, откормленным на кашах и сливках, но для меня сейчас он показался не тяжелее снопа соломы. С коротким, резким выдохом я рванул его вверх. Мальчишка взмыл в воздух, радостно ойкнув, и я, перенеся его над высоким бортом колымаги, аккуратно усадил прямо в центр вороха подушек.

Двор ахнул единым, сдавленным выдохом. Кубенский выпучил глаза так, что они едва не вывалились на его окладистую бороду. Семилетний, субтильный на вид отрок только что с лёгкостью взрослого, крепкого мужика подкинул в воздух пудового ребёнка. В их глазах это было очередным, неоспоримым доказательством моей нездешней, пугающей природы.