— Не токмо батогами, княже, — остерег я его. — Головы своей лишишься, коли к осени весь Кремль прозрачным пузырём укрыт не будет. И пусть дьяки твои строгий учёт ведут: сколько воды мыльной выпарено, сколько пузырей взято, да сколько олифы, угля и дров изведено. Да велю всё то в казённые книги вносить.

Кубенский только поклонился. И надо отдать ему должное — машина заработала. Его подьячие, эти цепкие, чернильные души, быстро смекнули, что дело на личном контроле у меня, и взялись за мыловаров мёртвой хваткой. Около сотни дворов по всей Москве были реорганизованы, поставки паюсных пузырей пошли не на рынки, а прямиком в государевы мастерские. А уже оттуда, излишки, шли на свободный рынок.

И вот теперь я пожинал плоды этой бурной деятельности. Радость от созерцания света в собственной палате превосходила все ожидания. Но ещё большее удовлетворение мне приносило то, что я видел сквозь эти самые прозрачные, янтарно-желтоватые окна, вглядываясь в них.

Я налюбовался на свет и перевёл взгляд за окно. Двор Кремля раскинулся передо мной широкой, кипящей жизнью панорамой. Моими стараниями, моими указами и бессонными ночами он сейчас скорее походил не на резиденцию спокойного правителя, а на невероятно большую, бурлящую стройплощадку.

Привычная тишина и благолепие старого двора канули в лету. Везде лежали горы свежеоструганных брёвен, штабеля белого камня и красного кирпича. Земля была изрыта глубокими траншеями, в которые укладывали новые дренажные трубы и фундаменты под каменные приказы. Повсюду стояли строительные леса, напоминая гигантские деревянные паутины, опутавшие недостроенные здания.

Воздух над двором дрожал от многоголосого гула. Ржали кони в тяжёлых повозках, надрывно скрипели немазаные деревянные оси телег, с глухим уханьем махали «бабами» сваебои. Сотни, тысячи людей копошились в этой грязи и пыли. Мужики в изодранных портах, с блестящими от пота спинами, тащили на горбах камни. Десятники с длинными палками бегали вдоль рядов, хрипло выкрикивая ругательства и направляя движение. Стучали топоры, бесконечно звенели пилы.

Сквозь новую оконницу я видел, как вырисовываются контуры совсем иной, новой Руси. Руси, которая больше не будет спать в слюдяных сумерках и ждать, пока на неё придут очередные завоеватели. Я строил машину, государство-механизм, где даже рыбьи потроха служили высокой цели прогресса.

Я глубоко вздохнул, чувствуя странную смесь усталости и торжества. Это был только первый шаг. За временными пузырями придет настоящее стекло. За кузницами — доменные печи. За телегами — железные дороги. Шаг за шагом, день за днем. Темпы сводили людей с ума, я чувствовал ропот двора за своей спиной, но останавливаться было нельзя. Время было самым дорогим ресурсом, которого у меня вечно не хватало.

В ту же секунду за моей спиной раздался характерный, тяжелый лязг железного засова.

Брат, уже закончивший прибирать со стола, уже сидел за этим самым столом. Он ёрзал в нетерпении, словно первоклассник перед переменой, положив руки на стол. Я медленно оторвал взгляд от кипящего строительством двора и обернулся.

К тому моменту, как я полностью осознал, насколько изменился Кремль, массивные, окованные железом двери в мою палату начали со скрипом открываться. В образовавшуюся щель проникли приглушённые голоса стражи, предвещая новые доклады, новые решения и новые битвы за будущее. Мой краткий миг спокойствия у прозрачного окна подошёл к концу. Государева служба не знала отдыха.

Тяжёлые, окованные створы дверей в палаты издали протяжный, утробный скрип. Этот звук, рождённый трением кованых петель о сухие деревянные колоды, давно стал для меня своеобразным камертоном, отмеряющим начало нового витка бесконечной государственной карусели. Я даже не повернул головы, прекрасно зная, кто именно сейчас переступит порог. По заведённому ещё при деде порядку, охранять мой покой и докладывать о первых визитёрах надлежало человеку, чья верность проверялась десятилетиями.

В образовавшуюся щель, деликатно, стараясь не создавать лишнего шума, протиснулся мой постельничий, Иван Игнатьевич Безубцев. Старик выглядел так, словно сам спал не на мягких перинах, а на суковатых поленьях. Его изрезанное глубокими морщинами лицо сохраняло выражение торжественной постности, а в руках он привычно тискал свою бархатную шапку.

— Государь-батюшка, — голос Ивана Игнатьевича прозвучал сипло, с лёгким дребезжанием, выдававшим его почтенные лета. Он отвесил глубокий поясной поклон, едва не метя окладистой седой бородой узоры персидского ковра. — Дьяк великий Фёдор Михайлович у дверей дожидается. Велит доложить, что с бумагами утренними прибыл.

— Пустить, — коротко бросил я, отрывая взгляд от окона, за которым занимался новый день.

Я неспешно оттолкнулся от края подоконника и перешёл за большой стол из морёного дуба. Перед столом, подавляя своими размерами всё остальное убранство, высилось кресло-трон с высокой, увенчанной двуглавым орлом спинкой. Забравшись на него, я привычно ощутил нелепость своего положения: мои короткие детские ноги сиротливо повисли в воздухе, не доставая до пола добрых пол-аршина. Впрочем, сия анатомическая оплошность давно перестала меня заботить. Власть, как я успел убедиться за сотни прожитых жизней, измеряется не длиной конечностей, а тяжестью взгляда и неотвратимостью приказа.

Ожидание не затянулось. Дверь распахнулась шире, и в палату шагнул Фёдор Михайлович Мишурин.

Главный винтик моей новорождённой бюрократической машины вошёл без лишней суеты. Ещё пару недель назад, повинуясь въевшемуся в самую подкорку рефлексу, он непременно рухнул бы на колени у самого порога и пополз бы ко мне, усердно полируя лбом каменные плиты и причитая о своей ничтожности. Обычай челобития, доведённый на Руси до стадии извращённого театрального искусства, отнимал бездну времени. Наблюдать за тем, как взрослые, облечённые властью мужи елозят по грязи, было, пожалуй, забавно в первые два раза, но после начинало вызывать лишь глухое раздражение. Мне нужны были работники, а не полотёры.

Пришлось буквально насильно, под угрозой лютой опалы, вытравливать из них эту привычку. «Лбы свои поберегите для молитвы, а предо мною спину гните, но на пол не валитесь, покуда сам не велю», — так я тогда сказал. Сработало не сразу. Бояре и дьяки поначалу дёргались, по привычке сгибая колени, и каждый раз им приходилось ломать собственные инстинкты, чтобы остаться на ногах.

Вот и сейчас Мишурин, дойдя до середины палаты, остановился, привычно сложил руки на животе и отвесил глубокий, но всё же стоячий поклон.

— Здрав буди, великий государь, — произнёс он тусклым, лишённым всяких эмоций голосом, после чего выпрямился и шагнул к столу, протягивая мне увесистую стопку бумаг.

Я принял листы и, прежде чем опустить глаза на текст, внимательно всмотрелся в лицо своего великого дьяка. Зрелище, признаться, внушало невольную жалость, смешанную с циничным удовлетворением. В Мишурина въелась такая всепоглощающая, серая усталость, которую уже ничем не скроешь. Под его воспалёнными, покрасневшими от вечного недосыпа глазами залегли тени цвета сырой земли. Кожа приобрела пергаментный оттенок, а на пальцах правой руки въелись несмываемые чёрные пятна от чернил. Он напоминал измождённого бурлака, тянущего против течения неподъёмную баржу государственной волокиты.

А что поделать? Рождение централизованного аппарата — процесс мучительный. Мои указы и приказы сыпались на него подобно граду. Я ломал старые схемы кормлений, перекраивал штаты, требовал точных расчётов по закупкам железа, хлеба, леса и всего остального. Мишурин, будучи главой всего этого бумажного ада, спал, дай бог, часа по три в сутки, забыв, как выглядит его собственная жена. В моём времени таких называли трудоголиками и лечили от выгорания, а здесь за подобное усердие жаловали собольей шубой, ну или не сажали на кол, что само по себе уже считалось неплохой премией.

Я опустил взгляд на верхние листы переданной мне стопки. Это были не государственные акты, не донесения от воевод и не росписи казны. На плотной, дорогой бумаге виднелись крупные, старательно выведенные чернильные линии, замысловатые закорючки, простейшие лабиринты и ряды крупных букв с незамысловатыми картинками рядом.