— Как можно, государь-милостивец! Окстись! — замахала она руками, делая страшные глаза. — На то зарок я себе взяла! Пойдём, Юрочка, пойдём, соколик ты мой ясный.

Юрка послушно слез с высокого стула, поклонился мне так неловко, что едва не клюнул носом в ковёр, и, вцепившись в подол Аграфены, зашагал к дверям. Проводив их взглядом, я тяжело вздохнул. Детство брата закончилось, толпа боярских интриг ждала лишь часа, чтобы использовать его против меня. Но пока он под надзором Аграфены и моих доверенных людей — он в безопасности.

Сам же я поднялся из-за стола и, кивнув страже, направился в свою опочивальню.

Кремлёвские переходы встретили меня густыми тенями и запахом сырой штукатурки. Стражники у дверей моей спальни вытянулись в струну, едва завидев мою невысокую фигуру.

Внутри опочивальни уже горели толстые восковые свечи в высоких шандалах. На просторном столе возвышалась целая гора. Стопки берестяных грамот, пухлые свитки пергамента, перевязанные бечёвкой, восковые таблички с быстрыми пометками дьяков. Всё это — отчёты.

Я подошёл к столу и провёл рукой по шершавой поверхности верхнего свитка. Отчёты будут ждать рассвета. Сейчас мне предстояло дело куда более тонкое и важное. Дело, ради которого я и затеял всю эту игру с треугольниками и астролябиями.

Я отодвинул стопку отчётов на край стола, освобождая место. Придвинул к себе чистую, хрустящую стопку бумаги, пододвинул поближе серебряную чернильницу и выбрал самое тонко очинённое гусиное перо.

Предстояло создать чудо. Вернее, перевести чудо на язык, доступный дремучим умам шестнадцатого столетия.

Тригонометрические таблицы Джеймса Брэдли — или, по крайней мере, их упрощённый аналог, известный мне из глубин памяти о развитии навигации и геодезии. Как, скажите на милость, объяснить бородатому детине, привыкшему мерить землю пенькой и расстоянием «на коий собачий брех слышен», что такое синус и косинус?

Скажешь им латинское слово — перекрестятся и побегут к митрополиту доносить, что государь бесов вызывает.

Я усмехнулся, макая перо в густые, чёрные чернила. Значит, будем заниматься лингвистической контрабандой.

«Устав земельного мерения», — вывел я крупными, ровными буквами на самом верху первого листа. А ниже начал составлять ту самую азбуку геометрии, что перевернёт их представление о пространстве.

Вместо чуждого «синуса» я написал «прямая тетива». Ибо что есть синус, как не половина хорды, натягивающей дугу, словно тетива — лук? Метафора, понятная любому конному стрелку на Руси. «Косинус» превратился в «боковую тетиву». Тангенс — в «тень от отвеса». Градусы я обозвал «долями круга», разделив окружность на привычные мне триста шестьдесят частей, никак не обосновав это число.

Рука, ещё слабая, быстро уставала, но я не обращал внимания на ноющую боль в запястье. Я, по сути, нагло обворовывал математиков будущего, присваивая себе плоды их бессонных ночей. Где-то там, в недосягаемых веках, будут спорить о приоритетах Ньютона и Лейбница, а здесь, на Руси, основы тригонометрии выйдут из-под пера семилетнего мальчика. Какая злая, прекрасная ирония истории.

Я начал выстраивать первые колонки цифр. Значения «прямой тетивы» для углов от одного до девяноста «долей». Я переводил десятичные дроби, недоступные пока пониманию местных дьяков, в простые соотношения целых чисел. Тысячные доли — в понятные им «меры».

В воображении живо рисовалась картина: сидит эдакий Роман Юрьевич Захарьин-Кошкин в своей приказной избе, перед ним лежит эта самая книга. Он смотрит на неё, как на святые мощи, благоговейно сдувает пылинки. Землемеры будут носить её на груди, завёрнутую в бархат и промасленную кожу, пряча от дождя пуще зеницы ока. «Умная книга», — так они её назовут в народе. Или «Государева цифирь». И горе тому, кто посмеет потерять хоть один лист из неё. За такое будут рубить головы без суда и следствия, ибо в этих столбцах цифр будет заключена власть над каждой десятиной пашни, над каждым лесом и озером огромной страны.

Перо скрипело, свечи трещали, роняя горячие капли воска на серебряные поддоны. В палате стояла тишина, нарушаемая лишь моим ровным дыханием да отдалённым, еле слышным стуком шагов стражи в коридоре.

Я исписал три листа убористым, мелким почерком, когда понял, что буквы начинают сливаться в сплошную чёрную полосу, а цифры пляшут перед глазами шальной хоровод. Базис заложен. Основные таблицы углов от ноля до сорока пяти градусов — или «долей» — были готовы. Для вычисления гипотенуз и катетов на первых, плоских участках межевания этого хватит с лихвой. Дальнейшие расчёты, таблицы квадратов и более сложные функции я допишу позже, как раз к моменту, когда соберут тех самых смышлёных юнцов, обещанных Захарьиным-Кошкиным, и начну вбивать эту науку прямо в их девственные умы.

Я отложил перо. Пальцы свело лёгкой судорогой, и мне пришлось разминать их добрую минуту.

Взглянув на плоды своих трудов, я не сдержал довольной, усталой улыбки. Это была бомба замедленного действия, заложенная под самое основание боярской земельной вольницы. С этой «Умной книгой» больше ни один князь не сможет утаить от казны плодородные нивы, списав их на «гнилые болота» или «неудобья». Математика бесстрастна. Углы не берут взяток.

Осторожно посыпав свежие чернила мелким речным песком из песочницы, чтобы они быстрее просохли, я смахнул излишки обратно. Собрал листы в аккуратную стопку и придвинул к ним тяжёлую бронзовую печатку, дабы не разлетелись от сквозняка.

Поднявшись из-за стола, я подошёл к ночному горшку, а после к медному рукомою, стоявшему в углу опочивальни. Нажал на клапан, и ледяная вода ударила по подставленным ладоням. Я долго, с наслаждением смывал въевшиеся в кожу чёрные пятна чернил, тер лицо, смывая липкую паутину усталости и копоти от свечей. Холод взбодрил, прогнал морок цифр.

Обтеревшись суровым полотенцем, я шагнул к ложу. Снял сапоги, скинул кафтан и с наслаждением вытянулся на плотной, не слишком мягкой перине.

Впереди ждал новый день. День, когда мне предстояло снова надеть маску безжалостного владыки, ломать хребты старым порядкам и строить свою Державу из глины, железа и крови. Но сейчас, в этой тишине, я позволил себе просто закрыть глаза.

Сон пришёл мгновенно, тёмный и густой, унося меня прочь от тревог шестнадцатого века.

Утро выдалось туманным и зябким. Мы выехали из Кремля задолго до того, как Москва начала просыпаться. Мой кортеж был немногочислен, но внушителен: два десятка закованных в железо служилых, хмурый дядька, я, едущий в центре на своём гнедом и практически весь мой «кабинет».

Ходынское поле встретило нас резким, порывистым ветром, который гнал по небу низкие, рваные гряды серых облаков. Встающее солнце то проглядывало сквозь прорехи, заливая заливные луга слепящим золотом, то вновь пряталось, погружая мир в угрюмую тень. Трава здесь уже была собрана, местами ещё виднелись снопы не убранного сена, но они лежи лишь по краям поля, так что не помешают главному сегодняшнему действию.

Мой шатёр, вернее, лёгкий навес из алого фландрского сукна, натянутый на четырёх резных шестах, был установлен на небольшом возвышении. Под ним, стояло походное складное кресло, покрытое медвежьей шкурой. Подъехав прямо к нему, я не стал ждать окончания возни, где знатнейшие люди Руси решали, кто же поможет государю сойти с коня и спрыгнул на землю самостоятельно. Маленькая, прямая как палка фигурка семилетнего мальчика в тёмном суконном кафтане замерла на стуле. Справа от меня, застыв как каменная глыба, встал Шигона-Поджогин. Слева, почти приплясывая от нетерпения и нервного возбуждения, переминался с ноги на ногу князь Иван Фёдорович Овчина-Телепнев-Оболенский — виновник сегодняшнего сбора.

— Вот они, государь, — голос Овчины сорвался, прозвучав излишне громко, и он торопливо откашлялся. В его глазах, устремлённых на меня, читалась дикая, собачья преданность человека, получившего второй шанс на жизнь. — Первые шесть сотен. Как ты и повелел: из самых нищих, из кабальных, из тех, кто за долги дворы и вотчины свои заложил, сирот боярских да обедневших помещиков. Знатности в них ни на грош, в карманах вошь на аркане, но в сечах бывали, саблю в руках держать сызмальства обучены. Обездоленные, но злые до драки.