Едва я остановился, по толпе прокатилась дрожь. Один за другим они опускались на колени. Сперва ближние ряды, за ними дальние, и вот уже всё это людское море согнулось пополам, вжимая лбы в строительный мусор, замерев в благоговейном трепете перед чудом исцелившим мир. Мне не оставалось ничего иного, кроме как поднять руку в крестном знамении, благословить их широким жестом и велеть подниматься.

— Трудящийся человек равен молящемуся! — мой голос разнёсся над котлованами, поддержанный тишиной. — Тот, кто честным потом кропит землю, не должен стоять на коленях перед другим человеком. Возвысьтесь и вернитесь к делам своим!

Слова мои прозвучали дико для их ушей. Я видел на их лицах то самое растерянное, туповатое непонимание, что возникает у народа, когда правитель глаголет истины, до коих общество ещё не дозрело веков эдак на пять. Впрочем, противиться моей воле никто не рискнул. Неуклюже, отряхивая порты, мужики начали подниматься, нехотя разбредаясь к своим траншеям и лесам.

Остались лишь те, у кого деловитой суеты ещё не наметилось, — те, кто только подошёл и ждал распреда. В основном то были каменщики, снятые с Китай-городской стены. Загорелые, жилистые парни с изъеденными известью ладонями, чьи предплечья походили на переплетённые стальные канаты. Им предстояло заливать фундамент. Хоть это и не совсем привычная для них каменная кладка, но с тяжёлым, вязким раствором эти ребята управляться умели мастерски.

Чуть в стороне от них, не смешиваясь с простыми работягами, переминалась с ноги на ногу знакомая мне когорта. Мастера, отборные подьячие, дворцовые чины и кузнецы, что последнюю неделю не спали ночами, воплощая в железе и дереве мои диковинные механизмы.

Пораскинув умом, взвесив все наши скудные ресурсы и жесточайший дефицит времени, я принял решение. Деревянное зодчество — сие, бесспорно, лепота. Тепло, дышит, радует глаз резьбою. Пару дворцов я, пожалуй, сохраню для потомков, пущай водят туда послов да дивятся искусству предков. Но строить новую Державу из брёвен — затея гиблая. Дерево имеет скверное свойство гореть. А Москва полыхала с пугающей регулярностью, выгорая целыми концами, обращая в сизый пепел годы трудов и накопленного добра.

Камень — материал вечный, не спорю. Но дорог, собака, до безобразия, да и требует времени, коего у меня нет. Каменное строительство тянется годами: добыть, обтесать, привезти, выложить ряд за рядом, дождаться, пока раствор схватится…

Выход оставался один — землебитные здания. Саманные блоки на мощном фундаменте, с высоким каменным цоколем, что убережёт глиняные стены от сырости и снежных сугробов.

Технология сия стара как сам мир, известна от азиатских степей до европейского юга. Суть её примитивна до гениальности: глина, песок, вода и связующее. Замесил до нужной вязкости, набил в деревянную опалубку или отштамповал в кирпичи, высушил на ветру — и получаешь монолит. Тёплый, дешёвый, не горящий в огне, возводимый с немыслимой скоростью. Глины и песка под ногами — бери не хочу.

При должной сноровке и обилии рабочих рук саманные стены можно выгнать под крышу за месяц-другой. Это не требовало армий квалифицированных каменщиков: покажи мужику, как держать трамбовку, с какой силой бить — и он готов к труду.

Разумеется, имелись в этом деле свои коварные подводные камни. Соотношение глины и песка, количество воды — малейший перекос, и стена пойдёт глубокими трещинами или осыплется трухой. Времени на долгие пробы и ошибки у меня не предвиделось. Поэтому процесс возведения стен я систематизировал с безжалостной жестокостью фабричного конвейера.

Перво-наперво я установил единую толщину стен — шесть десятков сантиметров. Достаточно, чтобы держать тепло в лютые морозы и нести вес кровли, но без бессмысленного перерасхода материала.

А масштабы поражали даже моё, привыкшее уже к размаху, воображение. Общая площадь всех корпусов Школьного посада переваливала за шесть с половиной тысяч квадратов. Огромное футбольное поле, застроенное под завязку палатами, классами, трапезными, складами и спальнями. И всё это мы обязаны были сдать до первых белых мух.

Я направился к своим мастерам. Пора было запускать эту грандиозную мануфактуру в работу.

И главным, сердцем, стройки должно было стать колесо, которое я и осмотрел в первую очередь. Учитывая все мои нововведения, по моим расчётам, эта хитроумная бесовская машина выдавала мне стабильные двадцать пять лошадиных сил круглосуточной дури, не требуя ни овса, ни понуканий.

Следующим в производственной цепи шёл грохот-бутара. Название дикое для местных, но сама конструкция простейшая.

Огромный наклонный цилиндр, сколоченный из прочных дубовых реек с зазорами ровно в полсантиметра. Внутри него, на кованых цепях, опасно раскачивались тяжёлые деревянные чурбаки с шипами. Вращаясь от привода водяного колеса через понижающую цевочную передачу, этот барабан принимал в своё ненасытное нутро сырую землю из котлованов. Чурбаки нещадно били по комьям глины, кроша их в труху. Чистая, рыхлая земля просыпалась сквозь рейки на холщовые подстилки, а камни, корни и прочий негодный сор скатывались по наклону в отвальную кучу.

Следом за очисткой грунта вступали в бой дробилки.

Первым — массивный дубовый барабан, густо усеянный литыми чугунными зубьями. Вращаясь, он с пугающим хрустом перемалывал в щебень обожжённую глину и некондиционный кирпич. То, что не поддавалось барабану, шло в щековую дробилку, где тяжёлая деревянная «челюсть», движимая эксцентриком, безжалостно расплющивала куски о гранитную плиту. Обе машины выдавали мне два вида сырья: крупный бой для засыпки фундаментов и мелкую фракцию для последующего перетирания.

Так мы добываем цемянку. Нашу, доморощенную замену вулканическому пеплу, которого на средневековой Руси днём с огнём не сыщешь. Размолов обожжённую глину в пыль и смешав её с известью, мы получаем пуццолановый бетон — водонепроницаемый, вечный материал, на котором стоял весь Древний Рим, а теперь будет стоять и моя Школа.

Осмотрев первые механизмы и коротко, без лишних похвал поприветствовав мастеров, я поманил их за собой. Моей целью было самое большое, обшитое внахлёст нестругаными досками строение, возвышающееся чуть поодаль.

Сарай оказался прессовальным цехом. Длинное, приземистое помещение с покатой крышей, под стрехами которого гулял сквозняк через узкие продухи. Широченные ворота позволяли вкатывать внутрь телеги с сырьём. Здесь, в этом пыльном полумраке, я намеревался покончить с ручной лепкой саманных кирпичей, заменив толпу потных мужиков бездушной, но безупречной механикой.

Сердцем цеха были три тяжёлых пресса, работающих от единого коленчатого вала по принципу коленного рычага. Механизм, настроенный хитроумным образом в противофазе. Пока первый пресс со страшной силой вдавливал земляную смесь в чугунную матрицу, превращая её в камень, второй пресс выталкивал уже готовую, звенящую от плотности форму наружу. Третий же в этот миг поднимал своё клеймо, давая работникам драгоценные секунды, чтобы засыпать в форму новую порцию и разровнять её.

Формы — тяжёлые чугунные ящики, задающие чёткие, неизменные габариты блока: двадцать девять на тридцать сантиметров при высоте в одиннадцать. Под невероятным давлением пресса рыхлая масса спекалась в монолит, который не требовал долгого и разорительного обжига в дровяных печах. Земляной кирпич набирал прочность на воздухе, экономя время и реликтовый лес.

Производительность этой троицы при бесперебойной подаче сырья достигала шести тысяч блоков в сутки. Цифра, от которой у местных приказчиков волосы вставали дыбом.

Но прежде чем земляная каша ложилась под безжалостный пресс, её надлежало правильно смешать. Ибо плохой замес — это трещины в стене и крах всего здания.

Для этого в цеху стояли два горизонтальных жёрнова из твёрдого мячковского песчаника. Нижний камень покоился неподвижно, принимая на себя вес, а верхний бешено вращался от привода водяного колеса через цевочную передачу. Деревянные клинья позволяли ювелирно регулировать зазор между жерновами.