— Князь Дмитрий Волконский, — сипло начал сказывать дьяк, ведя пальцем по строчкам. — В службу писан. С ним пять детей боярских и двенадцать послужильцев, конно и оружно. Просит места в Стременном полку, в поруку кладёт грамоты прадедовские…

— Вон его, — отрезал Овчина, даже не моргнув. — Разряд сей князю Александру Борисовичу отошли, може, ему в кованную рать такие и потребны.

Дьяк удивлённо поднял глаза от свитка.

— Помилуй, княже. Род-то какой знатный! И амуниция у него справная, кони сытые. Чем же не годен в Стременной али Опричный полк?

Иван Фёдорович навис над столом, опершись на него костяшками пальцев, и в упор посмотрел на дьяка холодным, тяжёлым взглядом.

— Ведом мне род его. И то ведомо, как Волконские под Стародубом дружины свои вспять обратили да в леса ушли, пока Оболенских ляхи кромсали. Трус он, хоть и в золоте шит. Мне в полках, что пред государевыми очами стоять будут, такие «сытые» не надобны. Нам потребны волки голодные, что саблею звенят, а не грамотами родовыми. Сказывай дале. Кто там безземельный да разорённый?

Дьяк суетливо зашуршал пергаментами, выискивая нужные списки. Понимание того, кого именно отбирает в новое войско этот некогда всесильный князь, доходило до него с пугающей ясностью. Овчина, наученный горьким опытом своей недавней политической гибели и внезапного спасения, искал людей, похожих на него самого в его нынешнем состоянии. Людей, потерявших всё, отчаявшихся, отторгнутых старой родоплеменной боярской олигархической корпорации, для которых новое войско государя станет не просто службой, а единственной семьёй, религией и источником хлеба. Те, кто не имеет мощного родового клана за спиной, не смогут предать — им не к кому бежать.

— Игнат Сухово, дачный сын боярский по Коломне, — промолвил дьяк, извлекая мятый листок. — Земельки за ним две чети худой. Конь под ним худ, доспеха нету, токмо тигеляй да сабля с саадаком. Такому, княже, в казаках пеших место…

— В Опричный полк его пиши! — гаркнул Овчина так, что дьяк вздрогнул и кляксу на бумагу посадил. Раздражение и азарт одновременно вскипали в старом воеводе. Как же они все слепы. Никто не видел той картины, что уже сложилась в его голове после общения с малолетним повелителем. — Выдать ему из Казны мерина справного, кольчугу добрую и всё, что потребно!

Он повернулся и окинул взглядом всю избу, обращаясь сразу ко всем писцам.

— Слушайте меня в оба, души чернильные! Не надобны мне списки княжичей, что за матушкин подол держатся да к вотчинам своим прикованы. Государь ясно рек — отбор верстать из самых бедных да разорённых. Из тех, кто кровь за Русь лил, да в нужду впал. Ищите таковых, что на краю кабалы стоят, а службы ратной хлебнули сполна!

Овчина замолчал, прохаживаясь вдоль столов. Мысли его работали как отлаженный часовой механизм. Указ государя предписывал формировать Опричный полк, в отличии от выборного Стременного полка, из освобождённых холопов и кабальных служивых. Это была идеальная, гениальная по своей простоте политическая защита — телохранители, обязанные свободой лично монарху. Но Овчина, как практик, знающий реальное положение дел на разорённых татарскими набегами и церковными ростовщиками землях, видел скрытую проблему.

Даже если по всей Руси собрать всех кабальных воинов, дай бог наберется полсотни годных к строевому конному бою мужчин. Многие из них искалечены годами тяжёлого рабского труда, утратили боевые навыки или попросту сломались духом, а кто-то слишком мал ещё для строя. Чтобы собрать полнокровный, мощный полк минимум в тысячу сабель, нужны были ещё люди.

— Тако, стало быть, — задумчиво протянул Овчина, подходя к окну и глядя в мутное слюдяное стекло на кремлёвский двор. — В Стременной полк пиши́те людей с лихвою. Верстайте туда всех меньших сынов из семейств многочадных да родов худых, али тех, чьи поместья погорели да татарами порушены. Бери́те их сверх всякой меры, вдвое паче, чем по росписи надобно.

Один из старших дьяков, осмелившись, подал голос:

— Дозволь слово молвить, княже Иван Фёдорович. Князь Кубенский взбеленится. Ратники в Стяге всецело на государевом коште стоять будут. Казна дворцовая надорвётся всех кормить, обувать да конями довольствовать.

Овчина резко развернулся. Его губы тронула жёсткая, волчья усмешка. Он превосходно умел читать между строк государевы замыслы и строить свои собственные.

— Пускай Кубенский скрипит, а кормит. — Овчина понизил голос, почти мурлыкая себе под нос. — Государь велел собрать мне отборное войско, а не в том суть, какими путями я пополню его рати.

Писцы молча склонились над бумагами, страшась перечить. Для них эта интрига на грани открытого конфликта с Дворцовым приказом казалась безумием, но для Овчины это был тактический маневр. Так и только так можно было в короткие сроки создать несокрушимую личную дружину государя.

Но собрать людей по бумагам было лишь половиной беды. Тех, кто уже начал стекаться к Москве по раскисшим майским трактам, оборванных, голодных, но с горящими свободой глазами, нужно было где-то поселить. И это стало следующей головной болью князя.

Выйдя из приказной избы, Овчина в сопровождении двух рынд отправился в Замоскворечье и Чертолье. Из Дворцового приказа ему передали изрядное количество добротоных бревенчатых изб. Это были дома иноземных мастеров, пушкарей, серебряников и лекарей — немцев и фрязов, — которые, насмерть перепуганные недавним всплеском народного религиозного гнева, обрушившимся на их головы, поспешили слёзно молить малолетнего государя отпустить их с Руси. Он не стал удерживать инородцев силой, позволив им беспрепятственно покинуть пределы страны, бросив обжитые углы. Тех из них, кто веру сменить не пожелал.

Впрочем, юный государь ничего не творил сгоряча или бездумно — в этом Овчина за последние недели успел убедиться на собственной, как говорится, шкуре. Вот и в этой ситуации, отпуская иноземцев, отрок хитроумно просеивал их. Среди массы мастеровых, лекарей и купцов была немалая доля тех, для кого возвращение на родину, означало неминуемую плаху или костёр инквизиции — беглых сектантов, раскольников, осужденных за долги или политические интриги.

Таким путь назад был заказан. И вот им-то, этим отчаявшимся, государь и оставил лазейку, узкую, как игольное ушко. Хочешь остаться на Руси? Отрекись от своей веры и живи себе спокойненько. Но уже не на правах драгоценного заморского специалиста с непомерным жалованьем и особыми привилегиями, а как простой мастеровой. Казна тут же урезала им содержание втрое, а то и вчетверо, приравняв к своим. Многие, даже под страхом смерти, на такое пойти не смогли, предпочтя попытать счастья на чужбине. Но те, кто остался, становились самыми верными, самыми покорными слугами престола.

Овчина осматривал брошенное наследство. Крепкие, высокие срубы, сложенные на немецкий манер с чистыми дворами и просторными печами, стояли покинутыми, зияя пустотами снятых ставен.

— Сюда селить тех, кто с семьями прибывает, — на ходу раздавал указания князь, перешагивая через брошенную в спешке поломанную телегу во дворе одного из таких домов. — А холостых и молодых, человека по четыре на избу с одним кошевым на двор.

Но даже этих просторных иноземных хором катастрофически не хватало для ожидаемого потока ратных людей, что уже хлынул в столицу. Людей нужно было селить компактно, чтобы они жили полком, а не разбредались по московским слободам, набираясь местных слухов, пьянства и вольнодумства. Нужны были слободы. Обособленные, укреплённые военные городоки.

И вновь государь удивил старого воеводу, когда тот обратился к нему с этим вопросом. Отрок не просто отдал приказ «построить слободу». Он вручил ему странные, начерченные на плотном пергаменте схемы. Эти свитки сейчас покоились за пазухой князя, обжигая грудь своим чужеродным, дьявольским совершенством.

Получив в своё распоряжение обширный пустырь за посадом, неподалеку от Воронцова поля, Овчина столкнулся с упрямством московских плотников. Сюда, со всех концов города и окрестных лесов, вереницами тянулись тяжёлые возы, гружённые отборным сосновым и еловым бревном. Сотни топоров звенели с раннего утра до поздней ночи.