Дьяк быстро застрочил по бересте, после чего махнул рукой:

— Ступай.

Когда Гаврила вышел на улицу, он увидел, что многие его товарищи плюются и ругаются, обсуждая странные вопросы. Большинство отвечало так, как велел вековой обычай: брата покрыть, баб пожалеть и снасильничать, а золото, вестимо, в свой саадак сунуть — кто ж откажется? Они не понимали, что этот невидимый экзамен, придуманный умом из далёкого будущего, просеивал их сквозь мелкое сито, отсеивая просто воинов от фанатиков, лишённых тормозов традиционной морали.

Через пару дней грянул второй этап. Тех, кто ответил «правильно» — а таких из всей массы оказалось не более трёх сотен — вывели на особое поле. Здесь не было строевых упражнений. Здесь требовалась индивидуальная джигитовка, свирепая и беспощадная.

Грязь, взбитая копытами, летела в лица. Гаврила гнал своего коня в карьер. Сердце колотилось в такт перестуку копыт. Перед ним выросла мишень — толстый чурбак, имитирующий пешца. Юноша не стал рубить сплеча. Он вспомнил урок. Наклонился, слился с конём, и в момент, когда сабля коснулась дерева, резко, с хищным рывком потянул кисть на себя — сделал идеальный «оттяг». Уклад с коротким, влажным свистом вошёл в древесину глубоко, почти перерубив чурбак пополам, и легко, без отдачи, вышел наружу. Гаврила победно вскинул клинок. Он усвоил науку.

К вечеру того же дня перед строем измотанных, покрытых пылью и потом воинов встал дьяк с красным свитком. Из трёх сотен на поле осталось сто человек. Сто самых злых, самых преданных, самых искусных убийц. В том числе и Гаврила Корсаков.

Рядом с ним тяжело дышал Иван Отрепьев, ветеран с рубленым лицом, что стоял подле Гаврилы на смотре.

— Волею великого государя Иоана Васильевича! — прокричал дьяк, и голос его дрожал, разнося слова над притихшим полем. — Вы, сто выборных мужей, отныне изымаетесь из ведения полков обычных и из-под Стременного Стяга!

По строю прошёл едва слышный шелест. Овчина, стоявший поодаль со свитой, дёрнулся, лицо его потемнело. У него на глазах изымали самую суть его войска, сливки, которые он сам же и отобрал.

— Отныне вы нарекаетесь Первой Государевой сотней особого назначения! — продолжал дьяк, чеканя каждое слово. — Подчиняться вам надлежит токмо лично государю, а повеления его принимать через, Ивана Юрьевича Шигону-Поджогина! Всякому иному, будь то боярскому или како иному указу вам — не внять!

Гаврила почувствовал, как по спине пробежал холодок восторга. Их вырвали из когтей ненавистного ему Овчины. Они стали личной дружиной божества.

— Сотником над вами, по воле государевой, поставляется Иван Отрепьев! — дьяк указал свитком на шрамированного служилого.

Отрепьев вздрогнул, но тут же выпрямил свою сгорбленную спину. В его глазах мелькнула кривая, злая усмешка человека, который наконец-то получил власть, соответствующую его умениям.

Дьяк продолжил зачитывать расписание. Гаврила слушал затаив дыхание.

— … в пятый десяток, новиком — Гаврила Корсаков!

Юноша сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он не просто попал в сотню. Он стал частью чего-то большего, чего Русь ещё не видела. Острием копья, которое государь держит в своей руке.

Вечером, когда сотня размещалась в выделенных им особых, просторных избах, расположенных прямо в Кремле, Отрепьев подошёл к Гавриле. Ветеран долго, молча смотрел на юношу, пережёвывая во рту травинку.

— Ну что, щенок, — прохрипел сотник, сплёвывая под ноги. — Вскочили мы с тобой на государеву телегу. Да токмо помни: с телеги сей соскочить нельзя. С неё токмо вперёд ногами выносят. Оттяг ты делать научился, спору нет. Но здесь не по чурбакам рубить придётся. Готов ли кровь пускать по первому слову, не разбирая чинов?

Гаврила посмотрел в холодные, бездушные глаза Отрепьева. В его собственном взгляде не было ни капли юношеской мягкости.

— Моя сабля, сотник, уже не моя, — тихо ответил Корсаков, касаясь большим пальцем костяного шибатка. — Она государева. А чью кровь ей пить — мне без печали.

Отрепьев криво усмехнулся, хлопнул Гаврилу по плечу так, что у того клацнули зубы, и пошёл прочь. Первая Государева сотня особого назначения начала своё существование. Псы были спущены с цепи, и теперь лишь ждали команды «фас».

Суровый, пронизывающий до самых костей ветер гнал над свинцовыми водами Студёного моря низкие, рваные тучи. Белёсые гребни волн с глухим, мерным рокотом разбивались о гранитные валуны Соловецкого острова, окатывая берег ледяной солёной пылью. Июнь здесь, на краю обитаемого света, мало походил на летний месяц. Природа словно застыла в вечном, суровом ожидании зимы, лишь неохотно позволяя скудной зелени пробиться сквозь мхи и лишайники.

Среди разбросанных по берегу почерневших от влаги брёвен трудилась артель трудников и послушников монастыря. Они вытаскивали на сушу тяжёлые, просмолённые стволы сосен, привезённые с материка. В центре артели, впрягшись в толстую пеньковую верёвку, тянул волокушу высокий, широкоплечий мужчина. На нём была надета грубая, засаленная холщовая рубаха, перехваченная старым ремнём, и худые порты, заправленные в стоптанные сапоги. Густая, широкая борода скрывала половину лица, а длинные волосы были перехвачены ремешком.

Никто из братии и простых поморов, рубивших здесь лодьи и карбасы, не знал его настоящего имени. Для них он был просто Феодором, молчаливым, двужильным мужиком, появившимся на островах прошлой осенью. Мужиком, который не чурался самой грязной работы, будь то чистка выгребных ям, варка едкого корабельного вара или таскание камней для новых монастырских стен.

Лишь настоятель обители, проницательный старец, догадывался, что под личиной бродяги скрывается человек знатного рода — уж больно характерное строение имело его тело, слишком правильна и чиста его речь, когда он изредка открывал рот, и слишком осмысленным, властным был его взгляд.

Но настоятель вопросов не задавал. Соловки испокон веков служили надёжным прибежищем для тех, кто искал спасения от мирской суеты или от государева гнева.

Фёдор Степанович Колычёв — а именно так звали этого оборванного человека с мозолистыми, сбитыми в кровь руками — тянул лямку, чувствуя, как грубая верёвка врезается в плечо. Физическая боль приносила ему странное, горькое облегчение. Она заглушала другую боль — ту, что грызла его душу долгими полярными ночами. Память, от которой он бежал на этот стылый остров, всё равно настигала его, стоило лишь сомкнуть веки.

Он был наследником одного из древнейших и знатнейших боярских родов Москвы. Колычёвы вели свою линию от легендарного Андрея Кобылы, их предки проливали кровь за Калитичей, стояли у самого престола, вершили судьбы державы. Фёдор родился в тысяча пятьсот седьмом году, и с раннего детства его готовили к великому поприщу. Отец, Степан Иванович, вложил в сына всю строгость и честь старого московского боярства.

Мальчик не только в совершенстве овладел саблей, луком и копьём, как подобало сыну боярскому, но и получил блестящее книжное образование. Он читал греческих философов, знал наизусть Священное Писание, разбирался в тонкостях византийского права и дворцового этикета. При дворе великого князя Василия Ивановича юному Колычёву прочили блестящую будущность. Он был замечен государем, пожалован в спальники, его ждало место в Боярской думе и высшие воеводские чины.

Но смерть великого князя в тысяча пятьсот тридцать третьем году обрушила этот выверенный, понятный мир в пучину кровавого хаоса.

На престол взошёл малолетний Иван, а реальную власть хищно захватила его мать, Елена Глинская, и её надменный фаворит, князь Иван Фёдорович Овчина-Телепнев-Оболенский. Фёдор Колычёв с содроганием вспоминал те дни. Воздух в Кремле пропитался ядом подозрительности и страха. Старую, столбовую знать, преданно служившую почившему государю, начали безжалостно оттеснять от кормила власти. «Литовская партия» Глинских расчищала себе путь топором и темницами.