Что мог дать Калита верным людям, чтобы те пошли за него рубить головы упрямым тверичам и гордым рязанцам? Идею единой Руси? Смешно. Аж скулы сводит от этой лубочной наивности. За идею в четырнадцатом, да и в нынешнем шестнадцатом веке не мрут, за неё даже с тёплой печи не слезут.

Он дал им акции. Доли в своём рискованном предприятии.

Единственным истинным, осязаемым богатством в этом холодном, рискованном для земледелия крае была земля. И главное — прикреплённый к ней двуногий тяглый скот, смерды, способные рожать добавочный продукт: рожь, овёс, воск, мёд, пушнину. Калита и его потомки, будучи первыми, самыми хищными и прагматичными собирателями, начали раздавать власть на местах в обмен на верные сабли и копья.

Так родилась великая и ужасная система кормлений.

Суть её проста, прозрачна и цинична, как удар кистенём из-за угла. Условный князь или видный боярин вкладывает в развивающуюся корпорацию «Москва» свой капитал: приводит собственную малую дружину, рискует головой в жестокой сече, помогает огнём и мечом присоединить новый кусок земли, подавляет бунты. Взамен Великий князь, как главный акционер, жалует ему уезд. Вологду, Белоозеро, Муром, Кострому. Боярин едет туда наместником. Жалованья из великокняжеской казны он не получает, ибо казна та сама пуста, словно дырявое решето. Боярин едет туда «кормиться». Это не метафора, это суровый юридический термин.

Он вершит там суд. А суд на Руси — дело зело прибыльное. Вира за убийство, пошлина за клеймение лошадей, мыт за проезд купеческого обоза через мост, пятно за продажу коровы на торгу, дары «на въезд» от местных старост — всё это полноводной рекой течёт в его бездонные, обшитые бархатом карманы. Часть, строго оговорённую жалованной грамотой, он шлёт в Москву, в общак корпорации, поддерживая её жизнеспособность. Остальное — его законные дивиденды. Законные! Это не коррупция, не воровство в чистом виде, как вопят идеалисты из будущих веков. Это узаконенный процент акционера от прибыли предприятия на вверенном ему участке. В этом жестоком, натуральном мире нет чиновников на жалованье. Есть соправители. Есть пайщики.

И чем дальше пухла Москва, чем агрессивнее она поглощала соседей, тем сложнее, запутаннее и опаснее становился состав этого закрытого акционерного клуба. В Боярской думе, этом высшем Совете Директоров, сошлись, сцепившись намертво, две люто ненавидящие друг друга стаи волков.

Первые — старомосковское нетитулованное боярство. Захарьины-Кошкины, Морозовы, Бутурлины, Салтыковы, Шереметевы. Они не князья. У них нет в предках ни Владимира, ни литовского владыки Гедимина. Но они — отцы-основатели. Они пришли к московским князьям ещё тогда, когда Москва была грязной, заштатной деревенькой на окраине Владимирского княжества. Они вложили в эту фирму свой пот, свою кровь и свою беспрекословную преданность. Их прадеды ложились костьми на Куликовом поле, защищая ставку Дмитрия Донского. Их акции — это «sweat equity», доля, заработанная потом и верностью долгих поколений. Они мнят себя плотью от плоти этого государства.

Вторые — титулованная знать. Те самые князья Шуйские, Бельские, Мстиславские, Оболенские, Воротынские, Трубецкие. Прямые потомки первых варягов и Гедимина. Бывшие суверенные государи. Когда неумолимый московский каток накатывался на их независимые удельные княжества — Суздаль, Тверь, Чернигов, Северские земли — у них оставался скудный выбор: потерять голову на плахе и сгинуть в небытии, либо сдать свою независимость. Они выбрали второе. Они принесли Москве свои земли, свои дружины, свои древние, звенящие гордостью имена в обмен на слияние и поглощение. Они вошли в корпорацию, выторговав себе взамен «привилегированные акции». Да, они утратили право называться великими князьями, лишились права чеканить собственную монету и вести внешнюю политику, но сохранили колоссальное влияние, огромные вотчины с десятками тысяч смердов и наследственное право заседать в Совете Директоров.

И вот тут, когда в одной душной, обшитой парчой палате оказались десятки амбициозных людей, каждый из которых мнил себя вторым после Бога, возник закономерный вопрос: как делить дивиденды? Кому ехать на кормление в богатый, хлебный Новгород Великий, а кому торчать в нищей, холодной Вятке? Кому командовать элитным Большим полком, покрывая себя славой и захватывая богатый ясырь, а кому прозябать в грязном тылу, охраняя обозы с фуражом? Кому сидеть по правую руку от Великого князя на пиру, упиваясь своим статусом, а кому довольствоваться местом у дверей?

Перерезать друг другу глотки прямо в сенях? Можно, традиция знает и такие примеры. Но если резать друг друга каждый день, корпорация рухнет изнутри, придут татары из Крыма или ляхи из-за рубежа, и всех без разбору на аркан посадят. Решать по таланту, ратной доблести и уму? Боже упаси! Ум и талант в глазах этих людей — категории эфемерные, зыбкие, субъективные. Сегодня ты гений и спаситель отечества, а завтра впал в немилость, оступился, и тебя признали дураком. Олигархам нужна была железобетонная, математически точная система, не зависящая от капризов генерального директора — Великого князя. Им требовалась нерушимая защита их вложений.

Так на Руси зародилось и пустило глубокие, ядовитые корни местничество.

Местничество по своей сути, — идеальный, чудовищный в своей педантичной сложности Реестр акционеров. Как он работал? Гениально в своей извращённости и безумно с точки зрения здравого смысла. Твоё положение в государстве, твоё право на командование армией и сбор налогов определялось не твоей храбростью, не твоим образованием, не твоими полководческими талантами, а лишь двумя вещами: древностью твоего рода и служебным положением твоих предков по отношению к предкам других родов. Это была настоящая биржа, где котировались не деньги, а «отечество».

Разрядные книги, где приказные дьяки скрупулёзно фиксировали, кто, где и с кем служил, стали для них Священным Писанием. Если сто лет назад, при Иване Третьем, мой прадед на государевом пиру сидел выше твоего прадеда, то и сегодня я буду сидеть выше тебя. И если государь, ослеплённый твоими ратными талантами, решит поставить тебя, худородного, командовать правым крылом войска, а меня, знатного, но бездарного — левым, в подчинение тебе, я подниму дикий вой. Я заявлю в полный голос: «Мне невместно! Мой род древнее! Моя честь страждет!»

И я не просто буду вопить. Я брошу саблю в грязь, сорву поход, подставлю под татарские стрелы тысячи безвинных людей, пойду под плети, в опалу, в земляную тюрьму, но не подчинюсь тебе. Ибо если я стерплю, если я хоть раз соглашусь быть ниже тебя по службе — акции моего рода на этой незримой бирже рухнут безвозвратно. Мои сыновья, внуки и правнуки навсегда потеряют свои позиции в этом реестре. Они лишатся богатых кормлений, лишатся мест в Думе, станут людьми второго сорта. Я предам свой родовой капитал.

Местничество было идеальной, непробиваемой бронёй олигархии от государя, а потом и царя. Царь не мог назначать любимчиков. Он не мог продвигать талантливых простолюдинов. Он был скован этим разрядным реестром по рукам и ногам, опутан невидимыми, но прочными, как сталь, цепями традиций. В рамках этой системы он был не полноправным владыкой, не самодержцем, а лишь председателем правления, вынужденным бесконечно лавировать, договариваться и считаться с держателями контрольных пакетов.

Я скрипнул зубами, вспоминая недавнюю сцену в Средней палате, когда собирал свой новый кабинет. Вот отчего у них так побелели лица. Вот отчего их прошиб холодный, липкий пот, когда я, словно не разумея вековых устоев, посадил безродных подьячих Висковатого и Выродкова за один стол с древними князьями.

Мои слова, брошенные им тогда: «Отныне знатен не тот, чей род писан в книгах, а тот, кто мне и Державе более потребен», — это был не просто детский каприз или вспышка гнева. Это было объявление полномасштабного, жестокого дефолта.

Я посмотрел в их расширенные от ужаса глаза и сказал им всё прямо, без единого полуслова: «Господа бояре. Ваш реестр акционеров сожжён. Разрядные книги можете пустить на растопку печей. Ваши привилегированные акции отныне не стоят и ломаного гроша. Вы больше не совладельцы Державы. С этой минуты ЗАО „Москва“ переходит в стопроцентную, неделимую собственность одного человека — меня. Я провожу полную, безоговорочную национализацию власти. А вы все — от знатнейшего Гедиминовича до последнего приказного крючкотвора — отныне лишь мои наёмные управляющие. Топ-менеджеры. Я буду платить вам должности не за кровь ваших предков, а за ваш КПД. За вашу полезность. И уволить, сослать или снести голову на плахе могу любому, просто щёлкнув пальцами».