Это был классический, безжалостный рейдерский захват собственной страны. Жестокий, бескровный пока что, но ломающий хребет всей старой феодальной системе. Я одним махом отобрал у них самое дорогое — их «отечество», их родовой капитал, копившийся веками. Неудивительно, что они лежали на коврах, не смея дышать. Инфразвук в соборе лишь сломал их животную волю, подготовил благодатную почву паники, но именно в палате я отнял у них саму суть их политического существования.

И я знал, знал с кристальной ясностью: они этого не простят. Никогда. Ни одно поколение элиты не отдаёт свою власть и свои деньги без крови. Как только пройдёт первобытный шок от моих «чудес», как только они переведут дух, поймут, что мертвецы из гробниц не приходят карать их каждую ночь, они начнут искать пути, как вернуть свои акции. Они начнут саботировать мои указы на местах, плести паутину интриг, сговариваться с Литвой и Крымом, травить ядами тех, кто мне верен. Они попытаются убить меня. Не как человека — кому нужен семилетний пацан? — а как узурпатора их корпоративных, исконных прав.

Чтобы удержать эту власть, чтобы не дать им опомниться, перегруппироваться и разорвать меня на части, мне нужен был инструмент, не зависящий от их реестра. Мне нужна была сила, которая не владеет акциями в их дурацком обществе, которая презирает их местничество, а просто получает от меня зарплату в виде еды, лучшего железа и права убивать по моему приказу.

Я вновь окинул взглядом проезжавших мимо воинов формирующегося Стяга. Грязные, увечные, оборванные, но источающие такую яростную, звериную мощь, что воздух вокруг них казался плотным.

Господь, мироздание, энергетическое поле планеты, или та непостижимая жуткая сущность из пустоты, — не суть важно, кто бы то ни был, в этом варианте истории он решил сделать всё иначе.

Они не забросили меня сюда бесправным пришельцем в чужом, закостенелом взрослом теле. Они поместили мой безграничный разум в оболочку семилетнего ребёнка. И самое главное — они дали мне абсолютный, непререкаемый социальный статус. Власть, перед которой даже эти совершенные машины для убийства, едущие сейчас по полю, склонны падать ниц.

Я не буду соревноваться с ними в рубке саблей или стрельбе с коня. Это их удел во имя меня. Я же буду управлять тем, куда обрушится их смертоносная, деформирующая кости сила.

Я чуть приподнял руку, подзывая к себе Овчину-Телепнева. Пришло время начинать смотр, а то в своих мыслях я уже видел, как эти воины рубят мою свиту по моему кивку.

— Вели показать удаль, — приказал я.

Резкий свист, подхваченный сотниками был мне ответом. И то, что я увидел дальше, стёрло все мысли об акционерах и их акциях. Перед моими глазами, уродливые, косолапые медведи исчезли.

Я видел, как вздулись буграми их приводящие мышцы бёдер, когда они сжали коней. Внутренняя поверхность бедра у этих воинов была каменной, гипертрофированной до невероятных размеров. Я помнил жизнь степняка: такой воин держится в седле не за счёт стремян, а исключительно за счёт силовой «клещи» ног. Если в бою у него лопнет подпруга или перережут путлища стремян, он даже не качнётся — его бёдра способны сломать рёбра лошади, намертво фиксируя тело всадника.

— Стрельбу! По кругу! — проревел Овчина, почувствовав мой интерес. Он махнул платком, и по полю поскакали конюхи, устанавливая мишени — деревянные колья с насаженными на них старыми плетёными корзинами и тугими связками камыша, набитыми глиной.

Сотни выстроились в длинные змеи и пустили коней в галоп, образуя огромные круги или правильней будет сказать — овалы. Степная «карусель». Пыль взметнулась из-под копыт, окутав их серым облаком, из которого доносился глухой, ритмичный топот и свист ветра.

Всадники закинули поводья за луки сёдел. Управляя конями исключительно шенкелями и наклоном корпуса, они выхватили из саадаков луки. Сложные реверсивные степные луки, клеенные из рога, дерева и сухожилий. Короткие, страшно тугие, рассчитанные на пробитие кольчуги и поддоспешника накоротке. Сила их натяжения доходила до сорока пяти килограммов.

Я впился взглядом в спины проносящихся мимо всадников. Одежда на них натягивалась, вырисовывая бугры мышц. И вновь анатомический сканер в моей голове начал работу.

Они были асимметричны. Безнадёжно, чудовищно перекошены.

Вот, в одной жилетке, пронёсся ветеран лет сорока, чьё лицо напоминало жёваный сапог. Он натянул тетиву до самого правого уха. Его позвоночник изогнулся дугой. Острый сколиоз — профессиональная болезнь любого лучника, который с шестилетнего возраста десятки тысяч раз тянет тяжелейшую дугу одной и той же стороной. Его правое плечо было заметно ниже левого, но при этом широчайшая мышца спины справа и ромбовидные мышцы спины были раздуты, гипертрофированы так, что лопатка выпирала из-под шерсти острым бугром. Эта мышца была создана лишь для одного: тянуть, тянуть и тянуть вес взрослого барана каждое мгновение боя.

А вот левая рука. Рука, сжимающая древко лука, представляла из себя «столб». В момент натяжения она не сгибалась ни на миллиметр. Кости левого предплечья у бывалых лучников утолщались от постоянных микротравм и отдачи при выстреле, локтевой сустав словно зарастал, образуя монолитный костяной замок. Левое плечо было буквально «вбито» внутрь суставной сумки, чтобы служить абсолютно жёсткой опорой.

Звук трубы и следом затрещала тетива. Шесть сотен луков сработали почти синхронно. Воздух разорвал звенящий, шмелиный гул, и в следующую секунду камышовые мишени ощетинились десятками оперенных стрел. Всадники, не сбавляя галопа, выхватывали новые стрелы.

Мой взгляд скользнул по кистям рук проскакивающего мимо юнца лет пятнадцати. Он стрелял монгольским «кольцом» — хватом, где основная нагрузка ложится на большой палец, запертый указательным. Но большинство ветеранов тянули «средиземноморским» стилем — тремя пальцами, указательным, средним и безымянным.

Глядя на их руки, я с холодным равнодушием медика фиксировал чудовищный остеоартрит. У сорокалетних пальцы на правой руке не разгибались до конца. Суставы фаланг были раздуты, шишковаты, покрыты костными наростами. Отдача сорокакилограммовой дуги, бьющая по суставам десятки раз за один бой, годами, превратила их кисти в скрюченные, покрытые роговыми мозолями пыточные инструменты. Но эти искалеченные, ноющие к непогоде пальцы клали стрелу в яблоко со ста шагов, на скаку.

Всадники заходили на второй круг. Теперь цель стояла позади них.

— Обратный выстрел! — довольно рявкнул Шигона над моим ухом, не сдержав эмоций старого вояки.

Всадники, мчась от мишеней прочь, синхронно развернули корпуса. Не просто оглянулись — они скрутили позвоночники вокруг своей оси так, что оказались фактически лицом к хвосту лошади. Этот немыслимый разворот таза и поясничного отдела впечатлял. Суставы хрустели, но тело, деформированное сызмальства, позволяло сделать скрутку, сохраняя центр тяжести в седле. Выстрел назад на полном галопе — самый смертоносный манёвр отступающей степной конницы. Ещё один шмелиный гул, и мишени усеяло новыми стрелами.

— Сабли! В рубку! — гаркнул Овчина, лицо которого покраснело от возбуждения. — Выставить болваны!

Стрельба прекратилась. Луки мгновенно юркнули в саадаки на левом бедре. Воздух наполнился сухим, резким металлическим лязгом. Из ножен, висящих низко на левом боку, рванулись кривые восточные сабли, клычи и дедовские мечи. Конюхи тем временем вытащили на поле заранее заготовленные дубовые чурбаки, обмотанные в несколько слоев толстым мокрым войлоком, а рядом с ними установили толстые глиняные корчаги, набитые сырым песком.

Рубка на скаку. Вершина конно-рукопашного боя.

Первым шёл десяток ветеранов. Лошади перешли в карьер — самый быстрый, стелющийся аллюр, когда копыта коня сливаются в барабанную дробь.

Я снова включил внутреннее зрение, отодвигая на задний план брызги грязи, пыль и крики. Я искал механику удара.

Это не было изящным салонным фехтованием на рапирах, которое я наблюдал в шестнадцатом веке сидя во Франции в теле придворного дуэлянта. Там важна была кисть, игра пальцев, тонкий баланс и работа плеча. Здесь, в русской и татарской коннице, всё было иначе. Это была работа мясника-лесоруба, рубящего дрова с платформы, которая несётся со скоростью шестьдесят километров в час.