Эти камни делали сразу три дела. Во-первых, перетирали отсев из грохота в однородную пудру, лишая будущий кирпич комков, которые могли бы стать точками излома. Во-вторых, мололи обожжённую глину из дробилок в ту самую тончайшую цемяночную пыль. Ну и, при нужде, мелили рожь для артельной пекарни, чтобы кормить эту прорву рабочих.

Финальным аккордом подготовки массы, выступал миксер.

Длинное, сколоченное из толстых дубовых плах корыто, изнутри густо промазанное дёгтем. Сквозь него проходил вал со спирально закрученными лопастями. Эта машина не просто месила массу на одном месте, она, словно гигантский шнек мясорубки, непрерывно толкала сырьё от бункера к выходу. Сверху через деревянный жёлоб с мелкими отверстиями в сухую смесь порционно капала вода, доводя её до идеальной, пластичной кондиции.

В бункер миксера засыпали всё: перетёртый грунт, цемянку, известь-пушонку и главный секрет моей прочности — рубленый конский волос.

Солома, которую крестьяне веками месили в саман, под тяжёлым прессом вела себя отвратительно, а со временем перегнивала, оставляя в теле кирпича пустоты-каверны. Конский волос же, нарезанный кусками с палец длиной, не гнил, не впитывал воду и работал как идеальная, хаотично сплетённая микроарматура. Он намертво связывал частицы глины и извести, не давая блоку растрескаться при усадке и выдерживая колоссальное давление верхних рядов кладки. Дешёво, неубиваемо и на порядок превосходит любую органику.

С известью, что шла в замес, пришлось повозиться отдельно, но вышло до изящного складно — одним выстрелом уложил сразу стаю зайцев. И чем больше я смотрел на эту взаимосвязанную цепь, тем больше мне нравился мой новый подход: не решать проблемы поштучно, плодя сущности, а вязать их в единый, безотходный цикл. Уж не знаю, какая из моих прошлых жизней одарила меня сей системной хваткой, но плоды она приносила изрядные.

— Степашка! Здрав буди, человече. Что ты там столбом застыл, будто не по твою душу я явился? — окликнул я артельного старосту каменщиков, что скромно переминался поодаль от моих инженеров-самоучек.

Слова мои ударили по Степану хлёстче морозного ветра. Мужик вздрогнул, лицо его вмиг утратило краски, став серым как холстина. Он сорвался с места, и его крепкие ноги в растоптанных сапогах замелькали по стружке; руки уже инстинктивно тянулись к земле, готовясь исполнить земной поклон, лоб явно целился прямо в пыль у моих ног. Видать, шутку не оценил, решил, что пришёл его последний час, что государь во гневе и сейчас полетят головы. Его так точно.

— Не надо! — резко, как удар бича, бросил я, вскинув ладонь, останавливая его панический порыв.

Степан затормозил так резко, что едва не клюнул носом вперёд. Он замер в нелепой полусогнутой позе, растерянно хлопая глазами. Лицо его выражало глубочайший когнитивный диссонанс — падать или стоять? Куда девать руки? Как дышать? Взгляд лихорадочно бегал по моему лицу, ища малейшую подсказку.

Я подошёл, взял его за локоть — моя тонкая, детская кисть едва обхватила его каменное, бугрящееся узлами мышц и старыми белёсыми шрамами предплечье. Мягко, но непреклонно я повёл ошарашенного артельного вглубь цеха, к массивному столу.

Стол этот, сколоченный из неоструганных дубовых плах, был весь испещрён зарубками, царапинами и тёмными пятнами масла. Добротный, тяжёлый, он явно пережил не одно десятилетие грубого обращения в каком-то приказе, прежде чем оказаться здесь.

Едва мы подошли, как двое моих подьячих, пыхтя от усердия, уже разворачивали на столе большие, в полметра шириной, склеенные листы пергамента. Они суетливо придавливали скручивающиеся края гладкими речными голышами, стараясь не помять драгоценные чертежи. На этих бумагах был начертан генеральный план Школьной Слободы: прямые линии улиц, квадраты фундаментов, схемы перекрытий.

Степан тяжело опёрся мозолистыми кулаками о край стола и уставился на чертежи. Его губы беззвучно зашевелились. Он силился постичь эти абстрактные линии, перевести их в уме в кубометры земли и ряды кирпичей. Масштаб задуманного, выложенный перед ним на бумаге, явно подавлял.

Остальные мастера, повинуясь моему разрешающему жесту, плотным кольцом обступили стол. Они нависали над пергаментом, словно стая голодных коршунов над добычей, вытягивали шеи, щурились, вполголоса, боясь нарушить тишину, переговаривались, тыча заскорузлыми пальцами в узлы и соединения. Для большинства из них подробный, масштабированный чертёж был вещью невиданной. На Руси строили по «образцу и подобию», опираясь на опыт дедов и глазомер. Перенести трёхмерное здание на плоскость бумаги в строгих пропорциях — сие казалось им сродни колдовству. Но привыкать придётся. Отныне и впредь никаких строек «на глазок».

Впрочем, для кораблестроения одних лишь чертежей будет мало, тут дело куда хитрее. Там, где речь пойдёт о гнутых шпангоутах и сложной кривизне обводов, без объёмных моделей, живых «лекал» в натуральную величину, а в идеале — и копировального станка, никак не обойтись. Придётся брать лучшее от всех и создавать своё, русское. За основу возьмём французскую школу, с её математической точностью и теоретической базой, и английскую, с её упором на практичность и грубоватую, но надёжную прочность конструкции. Забавно, что ни той, ни другой школы как таковых ещё и в помине нет. Они лишь зарождаются в умах одиночек, чтобы расцвести десятилетия спустя.

Ирония судьбы в том, что англичанам, чьи посудины пока что мало чем отличаются от рыбацких лодок-переростков, помогут их будущие заклятые враги. Нынешнему инфанту Филиппу Испанскому сейчас всего-то девять лет от роду. Пройдёт время, он станет королём, женится вторым браком на Марии Тюдор и, пытаясь намертво привязать туманный Альбион к своей расползающейся империи, привезёт на острова лучших кастильских и баскских корабелов. Именно они, на испанское золото и на испанских же технологиях, заложат фундамент будущего британского владычества на морях.

Филипп-то надеялся, что обновлённый английский флот поможет ему прижать к ногтю наглых голландских еретиков-торгашей, что посмели бунтовать против его короны. Но, как говорится, не фортунило, не прокатило. Расчёт был верный, да только он не учёл звериного упорства и дьявольской предприимчивости самих голландцев. Эти хитрецы, вместо того чтобы гоняться за дорогим «качеством», сделают ставку на дешёвое «количество». Уже к концу этого столетия они додумаются приладить к своим вездесущим ветряным мельницам пилорамы и просто завалят весь европейский рынок стандартными, как наши кирпичи, но удивительно мореходными и дешёвыми судами, вытесняя всех конкурентов. Вот их рецепт. И нам стоит взять его на заметку.

Пока мастера впитывали геометрию будущего, я мысленно оставил тему завоевания господства на море путём потокового строительства типовых кораблей и вернулся к извести.

Казалось бы, плевое дело — навалить камня, запалить костёр да выжечь известняк. Но меня категорически не устраивал здешний, дедовский метод. Жгли камень в открытых ямах, устилая округу едким, ядовитым дымом. Сера из угля впитывалась в извёстку, отчего раствор потом выходил рыхлым и трескался на морозе. Для коровника, может, и сгодится, но для зданий, коим стоять века — ни в коем разе.

Требовалось решение изящное и беспощадно эффективное. Раз уж мы завели на реке колесо-труженик, то и печи надобно ставить по уму. Так, чтобы известь выходила чистейшая, как первый снег, бросовое тепло шло в дело, а серу, что убивает природу, мы бы аккуратно изымали в отдельный котёл — для порохового зелья и не только.

Посему я приказал сложить две капитальные напольные печи. Не башни в три этажа, а глубокие, хитроумные колодцы. Две артели вырыли круглые ямы в полторы сажени глубиной. Стенки укрепили бутом на вязкой глине. На дне выложили каменные своды с колосниками, под коими устроили просторные топочные камеры. Загрузка шла слоями: отборный древесный уголь, колотый известняк, снова уголь. Сверху яму накрывали каменными плитами и наглухо замазывали толстым слоем глины, оставляя в центре лишь узкий глиняный дымоход.