— Станете вы вести тайный торг с ганзейскими купцами, с ливонцами да шведами. Станете скупать векселя, долговые записи и прочее, о чём в моём наказе будет писано. Вам надлежит сплести паутину долгов, в коей увязнут соседи наши. А главно — сотворите тайную сеть соглядатаев и доносчиков в Литве, Польше и землях иных. По-первой, надобно сыскать людей, кои за звонкую монету станут доставлять нам вести о замыслах короля Жигимонта, о движении войск его, о смуте средь магнатов. Прочее же вторично, о чём в подробном указе моём сказано будет.

Я остановился перед ними, вглядываясь в их ошеломлённые лица.

— Ведомо вам, кого тамо подкупить можно. Ведомы вам их слабости. Вы, дядья, станете моим незримым оружием на западе. Оружием, что разит не сталью, а златом да подкупом.

Михаил и Юрий молчали. Они были потрясены. Задача, которую я перед ними ставил, была грандиозна по своим масштабам и беспрецедентна по цинизму. Это была не классическая средневековая война, к которой они привыкли. Это была война нового типа — экономическая и разведывательная.

— Государь… — пробормотал Михаил, вытирая пот со лба. — Дело сие зело мудрёно да опасно. Аще прознают в Литве о кознях наших, то…

— Аще прознают, — жёстко перебил я, — то худо вы мой наказ исполнили. И спрос с вас будет страшен. Но ежели преуспеете, ежели сотворите сеть, что я требую, и Ссудный приказ на Северо-Западе окрепнет вашими стараниями — верну я вас в Москву. И не изгнанниками, но триумфаторами, коим место в самой Боярской Думе уготовано.

Я вернулся к столу и сел.

— Три дня вам на сборы. Возьмите с собою всё потребное: верных слуг, стражу, злато для первых подкупов выдаст вам казна по указу моему. Шигона даст вам людей для связи со мною. И помните, дядья: жизнь ваша и благополучие рода вашего зависят от того, сколь усердно вы станете мне служить в Новгороде. Княгиня же присмотрит за вашими домочадцами на Воробьёвых, дабы думы ваши токмо о деле радели.

Братья вновь упали на колени. На этот раз в их поклонах не было фальши. Они получили шанс. Шанс вырваться из золотой клетки и доказать свою полезность. И они ухватятся за него обеими руками, ибо иного пути у них не было. Якшич, как мы выяснили, — главный движетель интриг в этой семейке, останется под моим приглядом, как и остальная родня, так что ничто им не будет мешать радеть о благе Руси.

— Исполним, государь великий! Вовек за милость твою молиться станем! — горячо поклялся Юрий.

— Ступайте, — я устало махнул рукой. — И помните: око моё всё видит.

Когда за Глинскими закрылась дверь, Шигона, всё это время стоявший в тени, неслышно приблизился к столу.

— Мудро ли сие деяние, государь? — пророкотал он своим низким, надтреснутым голосом. — Отпускать их в Новгород, столь далёко? Не сговорятся ли они там с крамольниками, не умыслят ли измену…

Я посмотрел на своего верного цепного пса и усмехнулся.

— Мыслишь ты, Иван Юрьевич, как воевода, а надобно мыслить, как ловец. В золотой клетке на Воробьёвых горах они были мне без пользы. Там они лишь злобу копили. Отправив их в Новгород, я одним разом три пользы обрёл. Во-первых, я удалил их из Москвы, дабы не мутили они воду зде, у трона. Во-вторых, я поручил им дело, в коем они и впрямь сильны. Никто лучше Глинских не знает литовских и польских порядков. Они смогут создать для нас сеть лазутчиков, о коей мы и помыслить не смели.

Я сделал глоток воды, смочив пересохшее горло.

— А в-третьих, и сие есть главное, Иван Юрьевич… Я с них ока не спущу. Люди, твои люди, коих ты им придашь для «связи», станут на деле их стражами тюремными. Мне станут доносить о всяком их шаге, о всяком слове, о всякой полушке потраченной. Глинские будут служить мне, в твёрдой уверенности, что былую власть себе возвращают. Но будут они лишь орудием в замысле моём. И едва помыслят они об измене, как люди твои глотки им перервут прежде, нежели те успеют вскрикнуть.

Шигона медленно, с уважением покачал головой.

— Воистину, государь. Разум твой аки бездна. Я отберу лучших людей из тех, что ныне в городе. После сменим их на таких, что и тени своей страшатся. Глинские и дыхнуть без твоего на то ведома не посмеют.

— Вот и славно, — я кивнул, возвращаясь к бумагам. — Теперь же зови дьяков. Надобно проверить, как идёт перепись земель в Поместном приказе. Ибо к Захарьину у меня накопилось вопросов немало.

Маховик государства набирал обороты, перемалывая человеческие судьбы и выковывая из них фундамент новой Державы. И я не собирался давать ему передышку. Ни на единый миг.

Солнечные лучи, пробиваясь сквозь новые, прозрачные оконницы, золотили пылинки, плясавшие в неподвижном воздухе Средней палаты. Вечер выдался на редкость ясным и знойным, но здесь, за толстыми каменными стенами Кремля, царила привычная, почти могильная прохлада.

Я сидел в своём высоком кресле, подложив под спину жёсткую сафьяновую подушку, и отрешённо вслушивался в монотонный, убаюкивающий бубнёж дьяка.

— … и в деревне Горелово, что за князем Телятевским писана, дворов тяглых два на десять, пустошей пять, лесу не пашенного вдоль речки Гнилуши — две тыщемеры с четвертью. А с тех дворов оброку исходит…

Мой взгляд скользнул по фигуре Романа Юрьевича Захарьина-Кошкина, главы новообразованного Поместного приказа. Боярин стоял навытяжку у дальнего конца стола, всем своим видом изображая величайшее почтение и неусыпное внимание. Однако мелкие капли пота, бисером усеявшие его высокий лоб, и нервно подрагивающие пальцы, вцепившиеся в край расшитого пояса, выдавали его с головой. Он волновался. И было отчего.

Перепись земель, затеянная по моему строгому указу, продвигалась со скрипом, вязла в трясине боярского саботажа, дьячей лености и векового, непрошибаемого русского «авось». Я слушал цифры, выводимые скрипучим голосом дьяка, и понимал, что они не стоят и той бумаги, на которой написаны.

Всё это было ложью. Наглой, неумелой, шитой белыми нитками ложью. Князья и бояре утаивали от государева ока лучшие пашни, списывали плодородные заливные луга в «пустоши» и «неудобья», занижали число дворов, чтобы уйти от налогов и не выставлять положенное число конных и оружных. А дьяки, получив щедрую мзду, охотно закрывали на это глаза, скрепляя фальшивые росписи своими печатями.

Это было немыслимо. Это рушило в самом корне все мои планы по созданию сильной, централизованной державы. Без точного знания о ресурсах страны невозможно было ни планировать бюджет, ни собирать армию, ни строить заводы.

Я поднял руку, прерывая дьяка на полуслове.

— Довольно, — голос мой прозвучал тихо, но в нём лязгнул металл, заставивший Захарьина-Кошкина вздрогнуть и вытянуться ещё сильнее.

Дьяк торопливо захлопнул писцовую книгу и попятился в тень, подальше от государева гнева. Я перевёл тяжёлый, немигающий взгляд на главу Поместного приказа.

— Ромка, — начал я вкрадчиво, словно обращаясь к неразумному дитяти. — Поведай-ка мне, отчего в росписях твоих, что ты мне днесь принёс, вотчина князя Телятевского на треть усохла противу того, что в старых писцовых книгах деда моего, Ивана Великого, значилось? Неужто земля русская сама собою в тартарары провалилась? Аль речка Гнилуша вспять обратилась и луга заливные смыла?

Захарьин-Кошкин побледнел. Его кадык судорожно дёрнулся.

— Государь-батюшка… — пробормотал он, нервно теребя пуговицу на кафтане. — Земли те… поросли-де они лесом, кустарником затянулись. Смерды разбрелись от набегов татарских да от мора. Пахать некому, оттого и в пустоши записали. Всё по правде, государь, землемеры мои, досконально всё вымеряли.

— Вымеряли, молвишь? — я усмехнулся, и усмешка эта не сулила боярину ничего хорошего. Я медленно поднялся с кресла, опираясь руками о стол. — И чем же они вымеряли? Саженями косыми да локтями кривыми? Аль, может, на глаз прикидывали, за братиной у князя Телятевского восседая?

Я ударил кулаком по столу. Звук выстрелом разнёсся по палате. Захарьин-Кошкин рухнул на колени.

— Лжёшь, Ромка! Лжёшь ты, и писцы твои продажные брешут! Землю от меня, государя своего, утаиваете! Крадёте у Державы её же кровь и плоть!