Благодаря Великому князю, государю всея Руси — авторитет церкви сейчас взлетел на невероятную, небывалую высоту, пожалуй, высшую за всю историю Владимирского княжества. Народ выслушал митрополита, поверил ему безоговорочно и подчинялся без малейших возражений. Люди кивали, широко и истово крестились, и толпа начала медленно таять, расходиться по временным пристанищам — кто с явным облегчением, словно сбросив с плеч непосильную ношу, кто с затаённым разочарованием и злобой, но всё же расходились. Ни бунта, ни резни, ни погромов, ни поджогов не случилось. Москва медленно, с хрипом выдохнула, и страшное напряжение спало — не до конца, не полностью, но ровно настолько, чтобы не взорваться немедленно, чтобы не утонуть в собственной крови в ближайшие часы.
Сам Даниил, вернувшись в свои покои, не знал, как ему реагировать на произошедшие события — на чудо исцеления глухого, на страшное проклятие могущественного опекуна, на эту грандиозную, невиданную процессию через весь город, на тысячи рыдающих и молящихся людей.
Но более всего митрополита тревожила судьба самого Ивана. Мальчика, которого он знал с пелёнок, которого сам крестил и учил грамоте по Псалтири, он любил почти как собственного сына, но эта любовь быстро сменилась страхом и гнетущей тревогой.
Слишком много всего случилось разом, слишком быстро, неожиданно и ошеломляюще. Здоровье в последние годы начало его серьёзно подводить — ноги отекали так, что едва влезали в сапоги, одышка мучила даже при малейшем усилии, а сердце пошаливало всё чаще, пропуская удары.
Ему попросту не хватало сил и энергии на какую бы то ни было осмысленную реакцию, на отчаянную борьбу за власть, на придворные интриги, на попытки удержать ускользающее влияние. Он просто плыл по течению, покорно и безвольно, как щепка в бурной реке, и единственное, на что его хватило — это решиться на объявление церковного Собора. Собрать всех епископов, архиепископов, игуменов, подробно обсудить случившееся и вынести соборное решение. Потянуть время, переждать бурю, посмотреть, в какую сторону подует ветер.
Все боярские распри тоже были временно заморожены, отложены до лучших времён. Шуйские не лезли на Бельских, Бельские демонстративно не замечали Мстиславских, а те сидели тише воды, ниже травы. Все ждали итогов молитвы, их взоры были прикованы к собору, к маленькому мальчику, к тому, что и как он делает. Не то чтобы они окончательно отказались от своих амбициозных планов и жгучего желания прибрать к рукам бразды правления. Вовсе нет. Просто свежий и ужасающий пример Михаила Васильевича Тучкова-Морозова совершенно не располагал к резким движениям.
Тучков лежал в своих роскошных покоях, под неусыпным присмотром лучших лекарей, и не мог произнести ни слова, ни единого звука. Горло его работало исправно, дыхание проходило свободно, язык двигался без помех, губы послушно шевелились, складываясь в слова — но звука не было. Абсолютно. Лишь безгласный хрип, бульканье, сдавленный стон, нечеловеческое мычание. Приглашённые лекари, и русские, и иноземные, беспомощно разводили руками, не в силах понять природу недуга и, следовательно, не в силах помочь. Церковники же, напротив, говорили прямо и открыто о проклятии, о каре Божьей за гордыню и дерзость. Бояре молчали, хмурились, испуганно переглядывались, боясь даже обсуждать случившееся вслух, страшась, что их постигнет та же участь, то же беззвучное проклятие.
Но более всего молчать их заставлял пережитый ужас недавнего, спешного и принудительного крестоцелования. Обряд всё ещё обжигал их надменные, привыкшие повелевать губы похуже огня. Память о холодном, тяжёлом металле распятия, к которому им пришлось припасть после всего увиденного и услышанного, ледяным клеймом отпечаталась не столько на коже, сколько в самой душе. Их, гордых, спесивых, заставили склонить головы и присягнуть на верность не просто малолетнему государю, но явлению, чуду, непостижимой и грозной силе, что говорила его устами и действовала его руками. И этот поцелуй, данный под гнётом вполне приземлённого страха, оказался страшнее любой человеческой клятвы, а воспоминание о нём — унизительнее любого поражения в придворной борьбе.
И если события того памятного дня ещё можно было бы со временем попытаться забыть, списать на массовую истерию или случайное совпадение, то одно лишь воспоминание о безостановочно отбивающем земные поклоны государе, моментально восстанавливал память и возвращал к страшной реальности чуда. Он стоял там, в соборе — точнее, не стоял, а простирался ниц, вставал, и снова падал, и снова поднимался — и молился. Молился без перерыва, без малейшего отдыха, без сна, без еды, без глотка воды, без единой передышки. День за днём, ночь за ночью. Первый день, второй, третий, четвёртый, пятый, шестой…
Все знатные рода немедленно, как истекли два дня, что государь велел обождать, поставили у собора своих соглядатаев — самых верных, самых преданных, проверенных годами людей. Они должны были регулярно сменять друг друга и постоянно наблюдать за государем, докладывая о малейших изменениях. У каждого рода были свои глаза и уши внутри храма, свои надёжные шпионы. Вот только, видя молитву мальчика, видя собственными глазами, как он падает и поднимается, час за часом, день за днём, без устали, эти люди переставали быть соглядатаями своих господ. Они становились его людьми. Проникались фанатичной, всепоглощающей, иррациональной любовью и преданностью к юному князю, что в одиночку отмаливал грехи их господ, грехи всего мира, грехи всей Руси.
Они видели воочию, как он не ест, не пьёт, не спит ни минуты. Как его детское тело стремительно худеет, высыхает, превращаясь в обтянутые кожей кости, становится почти прозрачным на свету свечей. Как лицо его становится восковым, мертвенно-бледным, с проступившими на висках синими жилками, почти неземным, ликом святого с иконы. Как он не останавливается ни на секунду, ни на мгновение, продолжая биться лбом о холодный каменный пол перед ракой с мощами преподобного Сергия Радонежского. Они видели чудо — живое, настоящее, длящееся — и они ломались. Один за другим, медленно, но неотвратимо.
К Вербному воскресенью накал страстей в городе достиг своего апогея и не спадал, застыв на этой немыслимой высоте. Люди, пробившиеся в храм пытались молиться вместе с государем, подражать его подвигу. Они приходили к собору огромными массами, вставали на колени прямо на каменных плитах площади и до полного, абсолютного изнеможения били земные поклоны. Падали, с трудом поднимались, падали снова — пока колени не превращались в кровавое месиво, пока не начинали харкать кровью от натуги, пока не теряли сознание. Их оттаскивали в сторону родственники или просто сострадательные прохожие, укладывали у стен собора, поили водой, а на освободившееся место немедленно вставали другие, продолжая молиться с тем же исступлением.
Этот молитвенный конвейер затянул в себя всех — и знатных бояр с их домочадцами и дворовыми, и богатых купцов. Бояре приходили целыми семьями — с жёнами, детьми, со всеми оставшимися холопами. Становились на колени все вместе, молились часами. Старухи рыдали навзрыд, шепча молитвы беззубыми ртами. Дети хныкали от усталости и боли, но, глядя на суровые лица родителей, стоически терпели. Мужчины, мрачные и насупленные, молились так же отчаянно, как и последний нищий, понимая, что сейчас их титулы и богатство не стоят ничего.
Никто не мог избежать этого всеобщего порыва, никто не смел уклониться, отсидеться дома. Речь шла о самом существовании их мира, и не явиться, не помолиться вместе со всеми означало предать этот мир, взять на себя страшную ответственность за его гибель. Люди живущие здесь и сейчас, ощущали это без слов и угроз, на уровне подсознания.
Земли Руси были зажаты в тисках врагов — реальных и мнимых. С запада — Литва, Польша, вечно алчные немецкие рыцари. С юга — крымские татары, ежегодно приходившие за «полонным ясырём», и хищные ногайцы. С востока — Казанское ханство, злобный осколок Орды. С севера пока было потише, но уже набирали силу шведы.
