Я встал и прошёлся по гостиной, напряжённо размышляя. Остановившись у окна, сказал:

— Я против политики запретов и ограничений доступа к информации.

— Понимаю вас.

— Однако тут случай особый. Во-первых, самое глупое и наивное: эти книги, как физические объекты, краденые. И как минимум всей аристократии это известно, поймёт и простой народ. Как будет выглядеть император, благословивший издание ворованных книг?

— Резонно. Что-то ещё?

— Кроме того, это будет ещё и интеллектуальное воровство. Какими бы примитивными ни были эти тексты, до них додумались не мы. У нас есть своя литература, свой путь развития. Взорвав такую, фигурально выражаясь, бомбу, мы фактически уничтожим весь прогресс. Из ниоткуда появится конкурент, который просто погребёт под собой то, что наше, исконное. Серебряков однажды рассказал мне, как страны запада оказывают гуманитарную помощь народам Африки… Неравнодушные граждане делают пожертвования, приносят какие-то вещи… Но эти вещи продаются малоимущим на внутреннем рынке, а на вырученные деньги закупаются или изготавливаются товары массового потребления и продаются народам Африки по ценам ниже рыночных. Таким образом под видом помощи на них, во-первых, наживаются, а во-вторых, подрезают крылья их экономике, не оставляя шанса вырваться из-под навязчивой опеки. Примерно то же самое будет с массовым изданием иномирных книг. Мы попадём в интеллектуальное рабство… К кому? Вот это — хороший вопрос. К миру, который даже не догадывается о нашем существовании? Пожалуй, нет. К тому, кто стоит у источника. К Зиновьеву.

— А относительно содержания книг что вы можете сказать?

— Они разные. Если обратиться только к содержанию, то что-то можно было бы издать, а что-то лучше бы сжечь. Пожалуй, это всё, что я могу сказать. Да, если нужно моё категорическое мнение, то мнение это — нет.

— Благодарю. — Елизавета Касторовна встала и протянула руку. — Вы очень помогли. Жду отчёт в письменном виде как можно скорее.

Я подошёл к ней и пожал руку. Хотел кое-что уточнить, но монаршья фамильярка, посчитав разговор законченным, в одностороннем порядке испарилась.

День выдался жарким. Дойдя до стадиона, мы уже облились потом. На Таньку было жалко смотреть, и я надел на неё свою шляпу.

— Саша, это выглядит смешно!

— Зато солнечный удар не схватишь.

— Зато схватишь ты. Вон продают зонтики!

Перед входом на стадион действительно стоял торговец, бодро отпуская белоснежные лёгкие зонтики от солнца. Мы купили один, и я вернул себе шляпу. Привык к ней, как к родной, уже странно себя чувствую, если вдруг забуду и без неё выйду. Да и прохожие косятся.

— Хорошо, что Дарина не любит футбол, — сказала Танька. — Не представляю, как дети такое выдерживают…

В очереди и вправду хватало детей, которые, в отличие от обливающихся потом взрослых, не выказывали никакого недовольства, а, напротив, ещё и норовили постоянно скакать.

— Ой, ну вот Дарина, мне кажется, ещё и не такое выдержит. Она всё-таки из простых людей, у неё в крови преодоление любых трудностей. Это ты — изнеженная аристократка.

— Фр!

— Идём, воды купим. Там, внутри, продают, я знаю.

Когда мы, взяв по бутылочке ледяной воды, отправились искать свои места на трибуне, Танька дёрнула меня за рукав.

— Саш! Только не подумай, будто я схожу с ума, но мне кажется, что за нами следят.

— С чего ты взяла?

— Двое мужчин глаз с нас не спускают.

— Может быть, это потому, что мы такая красивая пара?

— Взгляды у них такие холодные… Не оборачивайся! Они в очереди за нами стояли, к воде за нами спустились и сейчас следом идут.

Ну, не сказать, чтобы это был такой уж эксклюзивный маршрут… Однако озаботиться стоит. Хотя бы для успокоения супруги.

— Диль, — сказал я негромко.

И ничего не произошло. Впервые. Мне аж поплохело на секунду, но потом я вспомнил, что у Диль выходной. Н-да, по всем законам жанра. Если вешаешь на стену ружьё — всенепременно, зараза, пальнёт. Причём, в самый неподходящий момент.

Танька верно истолковала моё затруднение.

— Пафнутий, явись невидимым, — сказала она. — За нами следят двое мужчин. Наблюдай за ними. Если затеят недоброе — дай знать.

Возможности енота были крайне невелики в сравнении с фамильяром четвёртого ранга. Однако, как Танька успела выяснить, он мог вести наблюдения и давать показания по результатам. Да, с ним можно было разговаривать — приблизительно как с торрелем. Стукнуть лапкой раз — да, два раза — нет. Это он умел, и в этом состоял потолок его способностей к общению. Впрочем, на приём он работал гораздо лучше. Однажды Танька, сидя в гостиной, попросила его принести из библиотеки совершенно определённую книгу. Приволок! Впрочем, там трудно было ошибиться, книга эта на столике лежала. Когда экспериментировали с книгами со стеллажей, результат был печальнее. Енот волок всё подряд, явно не умея читать и уповая на авось. Вид у него при каждом появлении был такой, будто ждал от хозяйки смертной казни, но очень надеялся, что она смилостивится.

Когда мы отыскали свои места, то обнаружили сидящего рядом господина Зиновьева.

— Это было совершенно не обязательно, — сказал я, пожав ему руку.

— Я полагал, что мы с вами могли бы если не подружиться, то стать приятелями.

Угу. А ещё я тебя крёстным для детей позову. Для обоих сразу. И знаешь, что? Я к тебе их буду на лето привозить, как только подрастут. Такое огромное доверие испытываю.

Ох и злой я от жары делаюсь… Ужас. А надо как-то вести себя прилично. Зиновьеву с Танькой хорошо, они с детства наученные. А мне напрягаться приходится.

В результате я выдавил кислую улыбку, и мы сели.

Чувство настороженности тем временем усилилось. Сначала эта непонятная слежка, теперь — Зиновьев… Совпадение? Не думаю… Мы же пакт заключили, навредить он не может ни мне, ни Таньке. Вернее, конечно, навредить он может — ценой собственной жизни. Но это как-то совершенно бессмысленно и не в духе Зиновьева. Вот если я задумаю героически погибнуть во благо города, он, конечно, оттолкнув меня, сам бросится под вражеский танк, даже без гранаты, в этом я нисколько не сомневаюсь. Но погибнуть, пытаясь мне нагадить — это уже немного не в ту степь.

Отгремел гимн, выстроились обе команды. Мы полюбовались на Кильку в спортивной форме. Откровенно говоря, зрелище было не очень увлекательным, поэтому все с облегчением выдохнули, когда матч начался.

Команда Побережной завладела инициативой моментально. Даже такой безнадёжно далёкий от футбола человек, как я, понял: подготовка ребят серьёзно изменилась. Стремительная распасовка, прорыв к воротам… И Бекетов закатил гол. Наши ребята даже не успели почесаться.

— Красиво, — сказал я, повернувшись к Зиновьеву, когда публика закончила реагировать. — Какой итоговый счёт прописали?

— Что? — сдвинул тот брови.

— Хочу вздремнуть. Игра как таковая не очень интересна, так что буду благодарен, если вы мне сразу скажете счёт. Тогда я потом смогу в решающий момент проснуться и быть полностью осведомлённым.

Интересно, он правда думал, что я не догадаюсь? Аж позеленел весь от ярости. Властелин вселенной недоделанный…

И ведь не придерёшься. Никакого вреда поражение нашей сборной не несёт. Прямо здесь и сейчас игроки не потеряют ни денег, ни здоровья. А если даже на поле кому-то и сломают ноги, то в этом Зиновьев точно не виноват. Он же этого не просил.

Игра продолжалась. Это было, конечно, жалкое зрелище. Наши ребята выглядели так, будто их сварили и выпустили на поле. Двигались вяло, а если вдруг умудрялись завладеть мячом, то как будто вовсе не знали, что с ним делать. Я косился на Зиновьева и поражался его довольной роже. Редкостная имбецилия. Неужели он серьёзно не видит никакой разницы между победой в честной борьбе и вот этим позорищем?

— Мне нужно отойти, — сказал я Таньке и начал пробираться к проходу.

Первым делом я бросился вниз. Кто-то из охранников заслонил было мне дорогу, но потом, очевидно, узнал и растерялся. Воспользовавшись этим, я перескочил заграждение и оказался на поле. Осторожно, вдоль заборчика пробрался к Диль.