А трое сидели не на помосте. Трое сидели ниже, справа и слева от ступеней, на подушках, на том расстоянии от трона, которое в этом мире значит больше, чем подпись на указе, — достаточно близко, чтобы всякое их слово считалось произнесённым при Императоре, и достаточно далеко, чтобы никто не мог сказать, будто они посягнули на его место. Никто и не посягал. Зачем? Пустой трон удобнее занятого: занятый может однажды чего-нибудь захотеть, а пустой хочет ровно того, что ему припишут те, кто сидит у ступеней. И указ, который сегодня прочтут, будет высочайшим указом, и милость, которую окажут моей химэ, будет высочайшей милостью, и все триста присутствующих прекрасно знают, чьей рукой это писано, и все триста будут благодарить пустоту под балдахином, и — вот что важно — все триста будут при этом совершенно искренни.
Императрица Рэнка — в центре, на подушке цвета старого вина, и на ней было то, что здесь называют китайским нарядом, парадное: карагину-мо, с накидкой поверх слоёв и с длинным шлейфом-мо, разложенным за спиной так тщательно, что видно было, что раскладывали его две пары рук и не меньше четверти часа. Волосы распущены во всю длину, гладко, тяжело, до самого пола и по полу, и в них ни одной шпильки, потому что шпильки — это для тех, кому нужно что-то доказывать. В руке — веер из тонких кипарисовых планок, стянутых шнуром, с бумажными лентами, и веером этим она не обмахивалась ни разу за всё время.
Господин Тайра-но Киёмори — справа, чуть ниже, и на нём был полный парадный сокутай, тот наряд, в котором мужчина этой эпохи выглядит не мужчиной, а предметом мебели, и выглядит намеренно: верхнее платье-хо с рукавами такой ширины, что в каждый можно спрятать ребёнка, подпоясано кожаным поясом с наборными каменными накладками, из-под подола сзади выпущен длинный шлейф, лежащий на циновках, как хвост неизвестного зверя. Цвет платья — тёмный, глухой фиолетовый, почти чёрный, тот, который получают двойным крашением, сперва в синем, потом по синему в красном, и который стоит столько, что им, собственно, и обозначают высший ранг. На голове — лаковая шапка с уходящим назад твёрдым хвостом, под подбородком шнур; в правой руке — узкая деревянная табличка, которую полагается держать, а на поясе — плоский церемониальный меч в оправе, к которому в этом зале никто не имеет права прикоснуться и который для боя годится примерно как веер. Хотя пожалуй веер Мамочки Фудзино а нынче мой все же в бою получше себя покажет чем эта полоска фольги.
Госпожа Кагуя — слева, и она, разумеется, всех обошла, обошла не роскошью, а расчётом. Пока весь зал состязался в количестве слоёв, она надела ровно столько, сколько предписано, ни одним больше, и все её слои шли в одном цвете — от белого через все степени бледности к белому, и только самый нижний, тот, что виден на палец у обшлага, был густо-зелёным, цвета мокрой хвои. На фоне алой Императрицы и фиолетового Киёмори она смотрелась как чистый лист бумаги, положенный между двумя расписанными свитками, и взгляд отдыхал на ней, и потому взгляд возвращался к ней снова и снова. У её ног лежал шлейф, сложенный вдвое, и на шлейфе не было ни единого узора. Пять сотен слуг, чтобы прийти в белом. Хм… у кого-то тут явно есть вкус.
А дальше, вниз от помоста, в два крыла, сидел двор, и вот тут глазу становилось некуда деваться, потому что двор в парадном — это не собрание людей, это сложенная из людей мозаика, где каждый кусочек знает своё место с точностью до ширины ладони.
Мужчины — рядами, по чину, и чин читался цветом верхнего платья, так что зал был расчерчен полосами: у самого помоста тёмное, глухое, почти чёрно-фиолетовое, за ними — тёмно-красное, дальше — зелёное, а у дальних столбов, у самого края, где сквозняк и где всё плохо слышно, синело мелкое чиновничество, и синева эта уходила в полутьму, как вода. Все в лаковых шапках с хвостами, все с табличками, все со шлейфами, разложенными позади, и когда весь этот ряд одновременно склонился — не поодиночке, а сразу, одним движением, — по залу прошёл единый шелест накрахмаленного шёлка, звук густой, длинный, будто вздохнула большая птица, и я, честно скажу, вздрогнула.
Дамы сидели за мужчинами и по бокам, и там правил другой закон: не ранг, а вкус, и судят тебя не по лицу, а по краям. По той узкой, в палец, полосе каждого слоя, что видна у горла, у обшлага и по подолу, — и вся столица месяц обсуждает, удачно ли госпожа такая-то положила бледно-жёлтое на лиловое и не слишком ли рано она надела зимнее сочетание. Из-за печальных событий Ночи Коротких Клинков по залу шли цвета осени, несмотря на раннее лето — клён, хризантема, увядающая трава: багровое на розовом, жёлтое на зелёном, ржавое на белом, десятками, сотнями, слой на слое, и всё это перетекало друг в друга при малейшем движении, и весь зал от этого казался не собранием, а огромной осыпающейся клумбой. Шлейфы разложены веером, рукава выпущены на циновки, потому что рукав, лежащий красиво, — это половина репутации. Веера — у всех, и все раскрыты ровно настолько, чтобы прикрыть рот и оставить глаза.
Торжественно, что тут и сказать. Так торжественно что аж дышать тяжело, честно говоря, я такого напряжения не чувствовала даже когда на потолочных балках в темноту павильона внизу вглядывалась чтобы на спину сверху упасть и вогнать лезвие ножа между шлемом и кирасой. И, наверное, это было оправдано, потому что тогда ценой ошибки была смерть, но и сейчас ситуация не лучше, однако тогда меня никто не видел, а сейчас я у всех на виду и исчезнуть, вскарабкаться вверх, прижаться к пыльным балкам наверху и потеряться из виду у меня никак не получиться. И если в темноте павильона я еще могла рассчитывать на свои собственные силы, то тут я целиком и полностью завишу от Госпожи Кагуя, Господина Киемори и Хозяйки Внутренних Покоев, Императрицы Рэнки. Сказать, что у меня сложились отличные отношения с этими тремя я никак не могу. Господина Киемори я попросту не знаю, ни разу не видела. Слухи про него ходят разные — и что он справедлив, и мудр, и благонравен и в то же время что самодур, любострастен и горазд на выпивку. А вот с Императрицей и Госпожой Кагуя я уже знакома лично. И ни та, ни другая у меня особых симпатий не вызывали. Госпожа Кагуя например, вместе с со своими подругами, той же Госпожой Сяо Лань и Госпожой Хикару — над моей химэ хихикали и всякие гадкие розыгрыши устраивали… именно с их легкой руки у нас в павильоне чуть наместника Татибану не зарубили, хорошо что все обошлось, но задумка была гадкая. Да и родовая реликвия Такэда оказалась на мне не для того, чтобы я жила счастливо и долго, а как часть той же гаденькой шуточки, имеющей целью и меня с химэ уязвить и Госпожу Сидзуку унизить, понятно, что все обернулось как есть, слава Мамочке что уладила противоречия между мной и Татибана, но ведь намерения у нее были самые нехорошие… пусть ими даже будет дорога в рай вымощена.
Что же до Императрицы Рэнки, то вся эта история с паланкином в нашем павильоне и смертью почти всех танцовщиц от руки черных, смертью Мамочки Фудзино — это все ее план. Потому и любви особой у меня к ней нет, хотя я прекрасно понимаю, где она и где я. Ей от моих чувств ни холодно, ни жарко, а вот мне от ее отношения может изрядно поплохеть… или наоборот.
И сегодня — первый прием за все это время, самый первый. Тот самый на котором будет видно, что изменилось при дворе, какой теперь расклад. Самые первые признаки — отсутствие черных доспехов и появление алых. Никаких больше Минамото и Абэ, повсюду Тайра. К моему удивлению, в зале присутствует и Лорд Мичитака, хотя уж кто-кто, а он по моему мнению уже должен был бы рыб кормить в озере, но смотри-ка, жив, курилка! Двух его братьев не видно, и если про Лорда Токихиру, который и выставлен главой мятежа я знаю, то средний брат, Лорд Ёримичи, Министр Правой Руки — тоже отсутствует. Дело неслыханное, а значит скорее всего министерская должность только что стала вакантной. Кстати, на приеме присутствует и Господин Сякухати, Зимняя Флейта или же Фудзивара-но Сайто, прозываемый меж друзей Нарисадой (господи, сколько у него имен! Кто же он такой на самом деле?), а еще я вижу Принца Рэндзи, который присутствует, несмотря на домашний арест. Или в понятие «дом» у него и тронная зала входит? Нет, хорошо все-таки родиться с серебряной ложкой во рту, меня бы арестовали, так бросили бы в подземелье с мокрицами, а он на приеме важничает, тоже мне арестант.
