— Великолепно! — губы у наглеца и Императорского следователя по особо важным делам — растягиваются в стороны, и он качает головой. — Поистине ваше мастерство выше всяких похвал, Госпожа Такэда! Вы показали всему двору насколько вы выше любых потуг сравниться с вами в дуэли! Как восхитительно! Как тонко! Хм… кажется я сложил стих только что… а, вот! — он взмахивает в воздухе кончиком своей бамбуковой флейты. —

— Роса на песке…

уже не удержит кисть,

та рука, что меч

уронила, не успев

написать своё имя. — он заканчивает и в воздухе повисает тишина. Все смотрят на песок в центре внутреннего дворика. На песок, что окроплен несколькими алыми каплями, на руку, которой юный Юкитака сжимает свою правую кисть и через пальцы — просачивается и капает вниз кровь. На меч, что лежит на песке. На меня, ведь я уже протерла лезвие «Благословения Рэнки», подобрала ножны, вложила в них меч и снова натянула косодэ на правое плечо, заправила одеяние за пояс.

— Как милосердна

была госпожа: одним

взмахом рукава

избавила молодость

от бремени всех побед. — задумчиво произносит кто-то из пестрой стаи, и все оборачиваются к нему, кивают, оценивая высокий слог. Кто-то торопливо записывает стих на бумаге, кто-то задумывается, по рядам идет шепоток. Юный мастер Юкитака из рода Саэки, что стоит на песке, сжимая свою правую руку левой — вздрагивает всем телом, как будто его ударили.

— Жестокий стих. — безмятежно улыбается рядом со мной Господин Сякухати. — Он о том, что мальчик из рода Саэки никогда больше не сможет взять в руки меч. Ты лишила его будущего одним движением, Аяко-доно. Я был прав, ты безжалостна и бессердечна, я предлагал страдания тела, но ты выбрала страдания души… о, мне есть чему у тебя поучиться… поистине нет в мире лезвия острей чем ум Синигами Мибодзин, нет в мире сердца чернее чем у Госпожи Такэда…

— Что за чушь… — отвечаю я, бросив взгляд на все еще стоящего в неверии посреди песочного садика юношу с раненой рукой. Да, я ранила его в руку и со стороны это выглядело издевательски, но такое требует высокой координации и точности, это движение клинком снизу вверх, качнув кисть — не может быть полноценным ударом. Я никак не могла прорубить кость, даже такие хрупкие кости как фаланги пальцев, скорее всего там просто порез, даже сухожилия не прорезаны, мальчик выронил меч от неожиданности, а не потому, что не может удержать меч. Ранения в рабочую руку всегда кажутся страшнее чем есть и всегда — с обильным кровотечением. Ничего, тканью перетянет, домой придет, даже швы накладывать не надо, до свадьбы заживет.

Юноша опускается вниз, оседая на песок и держась за руку. Если бы дело было в спортзале, то я бы подошла к нему и объяснила, что этот удар — очень коварный и очень-очень раздражающий, частенько на него даже профи ловятся. Именно поэтому так важна защита кисти и неважно гардой или боевой перчаткой, а рукоять цзяня прямо-таки напрашивается на такие вот трюки. А еще я бы сказала ему, что не стоит падать духом и если он продолжит заниматься упорно и последовательно — однажды он станет мастером и не будет больше ловиться на такие трюки. Но мы не в спортзале, это жизненный урок, который он должен преодолеть самостоятельно… и вообще, с каких пор мне стало жалко сопляков, которые откусывают больше, чем могут прожевать? Бери ношу по себе, чтоб не падать при ходьбе… а рука у него заживет, что бы ни говорил этот Сякухати.

— Аааа! — юноша вырывает из-за пояса короткий нож и прежде, чем я успеваю что-то сделать — втыкает его себе в живот. Все дружно ахают, кто-то вскакивает со своего места, кто-то, наоборот, замирает. Я смотрю на него, на его бледное, перекошенное лицо, на струйку крови из прикушенной губы, на побелевшие от напряжения пальцы левой руки на ноже, на то, как он медленно валится набок и песок темнеет там, где он упал.

— Боюсь он все же переиграл тебя, Аяко-доно. — вздыхает рядом Сякухати. — Нет более позора на роде Саэки, все смыто кровью юного мастера. Он ушел достойно. Хм… кажется я написал стихотворение…

Глава 12

Я сижу в беседке во внутреннем дворике, передо мной в чашке давно остывший чай и нетронутая плошка со сладостями. На душе паршиво.

Песок в садике камней выровняли маленькими граблями, тело унесли, темные вкрапления в песке — убрали прочь. Теперь ничто не напоминает о странной дуэли между мной и юным мастером Юкитакой из рода Саэки… а над горой Торибэ завтра снова поднимется дым. Из праха мы все родились и в прах обратимся, да.

— Сан-сенсей? — рядом садится Бай Лин. — Я проводила химэ в ее комнату, она отказалась от еды. И рисовать тоже отказалась.

— Теперь она так дня два будет. — говорю я, рассеянно изучая садик камней. — Она не любит, когда кого-то убивают.

— Мальчишка сам напросился. — пожимает плечами Бай Лин. — Тому, кто нападет на Мастера…

— На небесах засчитывается самоубийство. — киваю я. — Слышала я уже твою философию, ученица. Просто меня не покидает ощущение что этот чертов Сякухати со мной играет. Причем я играю в шашки, а он — в шахматы в четырех измерениях сразу. Что бы я не делала — все ему на руку.

— Я не знаю кто такой этот господин с бамбуковой флейтой, но он выглядит… непростым. — задумавшись говорит Бай Лин. — В Запретном Городе полно таких как он, только там евнухи. Они не могут более обладать женщиной и всю свою желчь они используют чтобы получить как можно больше власти и отомстить.

— Отомстить? Кому? — спрашиваю я, продолжая смотреть на песок в саду камней. Евнухами детей делали как правило собственные родители, такого ребенка могла ждать хорошая карьера во дворце… если выживет после операции. Кому мстить такому евнуху? Собственной семье? Императору? Системе?

— Всем. — просто отвечает Бай Лин. — Всему человечеству. Самые изощренные пытки придумали именно они. У вас на островах намного проще, у вас даже мучительных казней нету толком. Могут голову срубить или шнуром удушить, но никакого медленного поджаривания или казни от тысячи порезов или растворения в негашеной извести… тут все проще.

— Радость то какая. — вздыхаю я. — Но да, ты права, будем мыслить позитивно, с паршивой овцы хоть шерсти клок. — еще раз гляжу на песок. Мальчишка — идиот, покончил с собой из-за пореза на руке. Хотя нет, не из-за пореза, из-за позора. И я вот хотела против этого Сякухати пойти, а в результате только на руку ему сыграла, показала себя еще более жестокой чем если бы я паренька на кусочки порезала. С другой стороны что толку плакать над пролитым молоком? В Кровавую Полночь я лично не меньше двух десятков прирезала без всякой чести и доблести, как свиней на бойне, темная репутация мной заслужена. Может теперь ко мне лезть со всякими идиотскими предложениями перестанут… как там сказал этот Сякухати? Нет сердца чернее чем у Госпожи Такэда?

— У Фридриха в войске служил я геройски, штыка не боялся и с пулей служил, под грохот снарядов, ложащихся рядом с шипеньем и свистом как Шела О’Нил… — бормочу я себе под нос.

— Сан-сенсей? — хмурится Бай Лин, не понимая.

— … нет в мире кинжала острее чем жало безжалостной женщины Шелы О’Нил. — заканчиваю я стихотворение и поворачиваюсь к своей собеседнице. — Вставай, паршивка, буду тебя учить. Времени у нас не так много.

— Правда⁈ Конечно! — Бай Лин тут же вскакивает на ноги и скидывает с себя верхнее косодэ, оставшись в континентальном наряде — красная рубашка и легкие штаны с обмотками вокруг икр внизу. — Я всегда готова!

— Возьмем бамбуковые палки… надо бы их гардами обеспечить, иначе не научишься… но пока… — я иду на то самое место, где и стояла, намеренно ступая по песку, разрушая стройный рисунок.

— Хай, сенсей!

— Какие ошибки совершил юный мастер Юкитака на твой взгляд, Бай Лин? — спрашиваю я, взвешивая в руке бамбуковую палку.

— Он бросил вам вызов, сенсей!

— Хм. Кроме этой? Давай, поднимай свою палку… ага. — я обозначаю атаку в голову, Бай Лин отводит «лезвие» в сторону своей палкой, и я тут же — ударяю ее по пальцам.