— Построиться в формацию «Феникс в гнезде»! — командует Мицусада и взмахивает своим веером. Буси в алых доспехах тотчас выстраиваются в две линии, оставляя посредине место для паланкинов. Место это пустовало недолго. Со стороны ворот донёсся негромкий стук деревянных колотушек — так носильщики предупреждают о своём приближении — и во двор вплыла процессия Госпожи Сидзуки Годзэн.
Впереди — двое слуг с фонарями на шестах, уже ненужными, но положенными по церемониалу. За ними — паланкин, чёрный лак, по бортам золотом — лунные зайцы среди трав, шёлковые занавеси цвета спелой хурмы, плотно задёрнутые. Восемь носильщиков в одинаковых коричневых куртках, все как один смотрят строго перед собой, будто алых доспехов по сторонам не существует. Следом — паланкин поменьше и попроще, с занавесями светло-зелёного шёлка: Госпожа Судзуна-но Кими, Маленький Колокольчик. Дальше — служанки, шесть или семь, с узлами, коробами и корзинами, и, наконец, охрана. Я пересчитала. Пятеро. Пожилые, крепкие, в простых кожаных кирасах, с копьями и мечами не первой молодости — старые слуги дома, верные, надёжные, и против пары пьяных грабителей на постоялом дворе их вполне бы хватило. Против тридцати лучников из засады — нет. Сякухати не преувеличивал.
Вся эта процессия — человек тридцать, если считать носильщиков — втянулась внутрь двора и остановилась ровно посередине, между двумя алыми шеренгами, как воробей, влетевший в ястребиное гнездо. Носильщики Сидзуки не поднимали глаз. Служанки сбились кучкой. Один из старых воинов положил ладонь на рукоять меча и убрал только после того, как понял, что на него смотрят пятьдесят пар глаз и один Мицусада. Я вдруг очень ясно поняла, как всё это выглядит с их стороны: род Тайра пришёл за любовницей Императора и забирает её.
Занавесь маленького паланкина отдёрнулась, в щели показалось круглое личико Судзуны — и тут же спряталось. Через мгновение показалось снова. Девчонка была не столько напугана, сколько заворожена: столько красного, столько железа, и все такие большие. Я поймала её взгляд и кивнула, как кивают ребёнку: всё в порядке, они наши. Судзуна моргнула, подумала — и осторожно кивнула в ответ. Занавесь опустилась.
Из паланкина Сидзуки не показалось ничего. Только шёлк чуть колыхнулся, будто внутри переменили позу, и оттуда, из-за хурмового шёлка, донёсся голос. Негромкий, хорошо поставленный голос бывшей танцовщицы, который слышно даже когда она шепчет:
— Такэда-доно. Я не просила у Господина Киемори сопровождения.
Все головы во дворе повернулись ко мне. Ну да. Официально её и не сопровождают.
— И Господин Киемори не давал его, Госпожа. — кланяюсь я задёрнутой занавеси. — «Алые Нобори» отправляются на учения. Мне, как их наставнику, показалось, что до озера Бива подходящая дорога. Ваш путь просто лежит туда же. Приятное совпадение.
Пауза. Долгая. Где-то за стеной проснулась первая цикада, попробовала голос и замолчала.
— Совпадение. — повторила Сидзука. Без вопроса, без иронии, просто взвесила слово на ладони. — Что же. Тогда я рада, что нам выпало идти одной дорогой, Такэда-доно. Говорят, вы… приносите удачу тем, кто рядом с вами. И смерть тем, кто против вас…
— Говорят разное, Госпожа.
— Да. — сказала занавесь. — Говорят.
И больше — ничего. Я выпрямилась и обвела взглядом её людей. Старый воин с копьём смотрел на меня так, будто пытался решить, кто же я такая для его госпожи — защита или опасность.
Паланкинов во дворе стало ровно три: два хурмово-зелёных прибыли с Сидзукой, а третий, простой, чёрный, без всяких зайцев, ждал у стены с самого рассвета. В третьем — Принц Рэндзи. Я поджимаю губы, вспоминая, как вчера вечером пришлось навестить его лично, ибо Его Высочество наотрез отказывался садится в паланкин.
Подземелье, в котором держали принца, подземельем можно было назвать только из вежливости. Да, лестница вниз, да, стены из тесаного камня, да, у двери — двое буси в алых доспехах, которые при виде меня вытянулись так, что я услышала, как у одного хрустнуло в спине. Но за дверью — циновки, шелковые подушки, бронзовый светильник на треноге, столик с тушечницей, кистями и стопкой бумаги, а в углу курильница, из которой тянуло сандалом. Сандал боролся с запахом сырости и проигрывал, но боролся честно. Тюрьма для принца крови. Вот она, прогнившая система социальных привилегий, даже подземелье у него с удобствами.
Сам принц сидел за столиком и писал. Не поднял головы, когда я вошла, докончил строку, отложил кисть, подышал на бумагу, чтобы тушь схватилась, и только потом посмотрел на меня. Красивый, чего уж там. Бледный от недостатка солнца, с синевой под глазами, волосы распущены, как у человека, которому не для кого их укладывать, но — красивый. Тонкое лицо, длинные пальцы, взгляд… вот взгляд мне не понравился. Был в нем какой-то нездоровый блеск, как у человека, который что-то для себя уже решил. Впрочем, и сам Принц Рэндзи мне никогда не нравился — с того самого момента как приходил меня арестовывать. Вот готова свою шляпу съесть на спор, что арестуй он меня тогда — я бы не сидела в таких комфортных условиях.
— Ваше Высочество. — наклоняю я голову. — Я пришла чтобы убедить вас все же сесть в паланкин завтра утром. Ваше согласие сделает мою жизнь намного легче.
— Синигами Мибодзин Аяко-доно. — говорит он, окинув меня взглядом с головы до пят. — Какая честь. Не правда ли, прибой меняется так неожиданно… еще недавно это я должен был арестовать тебя. А сейчас уже ты пытаешься вывезти меня из столицы. Как причудлива судьба.
— В самом деле. — киваю я. — Впрочем не этой недалекой девушке рассуждать о воле богов-ками. У меня простая задача, Ваше Высочество, вывезти вас из этого города пока не стало слишком поздно, пожалуйста не усложняйте ее. Если вы сядете в паланкин завтра с утра, то к вечеру мы уже будем далеко от дыма над горой Торибэ.
— Дым летних воспоминаний… — вздыхает Принц Рэндзи. — Кажется такова тема следующего поэтического турнира Рэнки? А что если я — не хочу оказаться вдалеке от этого дыма? Что если я хочу наконец вдохнуть его полной грудью, уважаемая Аяко-доно, прозванная Смертноносной?
— Вам еще рано дышать смертным дымом, поверьте мне, Рэндзи-одзисама. — кланяюсь я, про себя отметив что о переносе поэтического конкурса на неделю даже тут уже знают. Все-таки для сплетен даже тюремные стены не помеха. — Столь благородному и…
— Прекрати, Аяко-доно. — морщится он. — Тебе не идет. Ты не похожа на остальных, ты же Первая Похабница Хэйан-кё. Я хочу слышать от тебя правду и ничего кроме правды, Детоубийца.
— Вот как. — выпрямляюсь и прищуриваюсь. Рэндзи все же сумел задеть меня за живое. Не то, чтобы этот Юкитака мне по ночам снился, но от прозвища «Детоубийца» мне до сих пор не по себе. Хочет правду значит? Что же…
— Мне плевать на вашу жизнь или смерть, Господин Рэндзи. — рублю я и он наконец — поднимает голову. — Вы мне не нравитесь. Вы хотели арестовать меня и пришли с двумя стражами желая, чтобы я — оказала сопротивление. Вы хотели, чтобы меня зарубили на месте. Разве не так?
— И я был прав. — откидывается он назад. — Ты оказалась слишком острым клинком в руках у заговорщиков. Ваш мятеж удался и я — в тюрьме.
— Мятеж… не, не, не. Это не мятеж. — качаю я головой. — Вы разве не знаете? Мятеж не может кончится удачей, в противном случае зовется он иначе…
— Неплохо сказано… — щурится он от удовольствия и замирает над бумагой с кистью, готовясь записать. — У тебя талант, Аяко-доно. Жаль что он служит во зло…
— Это не мятеж — повторяю я. — Это революция. Посмотрите вокруг — у вас голова закружиться от обилия флагов и доспехов с Алой Агэхой на них. Тайра победили. Впрочем… все еще может перейти в большую войну. Одно дело — дворцовый переворот и совсем другое — гражданская война. И ваши капризы — это путь именно туда, в мясорубку войны. Хотите умереть красиво? На дуэли с господином Такаясу? Знаете что будет потом? Тайра не смогут спустить это с рук Кикути Такаясу, будет конфликт. У нас и так все в столице еедва-едва держится, все шатается из стороны в сторону, Госпожа Севера увела войска Минамото, но далеко ли? Стоит начаться смуте и буси с севера вернуться… начнется резня. И ваши капризы, ваше желание потакать своим прихотям — открывают шкатулку Пандоры, путь войны. Пожалуйста, заткнитесь и садитесь в паланкин завтра утром.
