Фари до упора развернул массивную башню в их сторону и выпустил последнюю волну зенитных ракет. Но учёные быстрым боем вражеские машины начали грамотно перекрывать друг друга секторами огня и отстреливать тепловые ловушки, так что ракетный залп не дал желаемого результата.

Машину швырнуло вбок с такой силой, что меня с размаху вдавило в жёсткое десантное кресло. Благо демпферы лёгкого скафандра смягчили жёсткий удар, а вот моим спутникам манёвр достался во всей полноте: Арчи и Александр едва не слетели с мест. Совсем рядом с бортом вспухла плазменная воронка, и по многослойной броне MBT-74 дробной чечёткой забарабанила мелкая каменная крошка.

— Фари, да сделай ты что-нибудь уже! — взвизгнула Лиза, судорожно выкручивая штурвал.

— Да делаю я! — рявкнул фарианец.

На крыше башни гулко и сочно загрохотали тяжёлые спаренные пулемёты, пытаясь срезать штурмовиков на низком бреющем полёте. Но, увы, тяжёлый танк — это не специализированный зенитный комплекс. Его системы наведения и вертикальные углы башни заточены под подавление вражеской пехоты и тяжёлых мехов, а не под противовоздушный бой. Как Фари ни выкручивал турельный модуль, всё, чего он добился — заставил стервятников набрать высоту и держать дистанцию.

— Сколько до цели⁈ — гаркнул я Рыжакову через громкую связь.

— Метров шестьсот ещё! Но не доедем… — последнюю фразу командир танка произнёс заметно тише.

И Миша оказался прав.

Обе тройки имперских дронов уже заложили синхронный вираж, заходя нам прямо в корму, и обрушили сокрушительный залп: сфокусированные сгустки раскалённой плазмы вперемежку с роем неуправляемых ракет. Генератор силового поля MBT-74 завыл на ультразвуке, вспыхнул и принял основной удар на себя, давая машине последний шанс.

Внутри десантного отсека коротко заискрила проводка, пошёл сизый едкий дым с запахом горелой изоляции — благо все мы были в шлемах и респираторах. Затем я отчётливо услышал громкий металлический щелчок, за которым последовал глухой ухающий звук отстрела за кормой.

— Что это было⁈ — панически выкрикнул Арчи, оглядываясь и ещё сильнее вжимаясь в поручень.

— Мы без щитов, — сухо констатировал Рыжаков. — Перегретые накопители отстрелило. Мы голые.

Я даже не успел бросить взгляд на тактическую карту, когда многотонную тушу танка резко рвануло вверх. Удар был такой силы, что меня едва не вырвало из десантного кресла — фиксаторы затрещали, въедаясь в бронепластины скафандра. На долю секунды я ощутил чистую невесомость — физически невозможную в условиях нормальной гравитации планеты — а затем пришло запоздалое осознание: сфокусированный залп штурмовиков оторвал машину от земли, заставив её сделать несколько безумных кувырков в воздухе и со всей дури грохнуться на раскалённый грунт.

Чудовищный скрежет сминаемого композита и стали ударил по ушам — аудиокомпрессоры шлема сработали на пределе, мгновенно глуша оглушительный грохот. Фиксаторы ложемента с мясом вырвало из пазов. Меня швырнуло через весь отсек и с размаху впечатало в потолок — хотя в перевёрнутом танке тот уже стал полом.

Сознание на миг провалилось в глухую темноту и вернулось лишь тогда, когда сенсоры скафандра начали перезагрузку.

Вокруг трещала повреждённая проводка, сипел пробитый магистральный кабель, раздавались тяжёлые захлёбывающиеся стоны. Я попытался подняться, но тут же понял, что правую ногу наглухо зажало. Активировав налобный фонарь шлема, я рассёк лучом света клубящуюся гарь и осмотрелся.

Конечность прижало деформированным основанием сиденья и вдавшимся внутрь десантным бортом. Судя по отсутствию резкой боли — не критично, кости целы, но чтобы вытащить ногу, придётся повозиться.

А вот Александру повезло куда меньше. Старший из ополченцев безжизненно повис на остатках ремней головой вниз. Из его живота, глубоко уходя в изувеченную перегородку танка, торчал дымящийся окровавленный кусок оторванной обшивки. Без шансов.

Арчи лежал в метре от отца, уткнувшись лицом в осыпавшуюся крошку. Отсюда сложно было разглядеть, дышит ли парень. Из кабины экипажа доносился глухой кашель и ругань.

— Кто жив⁈ — гаркнул я в задымлённую темноту перевёрнутой машины.

— Я… — из прохода в кабину раздался голос Рыжакова, тут же захлебнувшегося в тяжёлом кашле.

— И я… — тихо, едва слышно отозвалась Лиза.

А вот Фари молчал. Скорее всего, основной удар и деформация пришлись именно на боевую башню, где находился наводчик. Вердикт напрашивался неутешительный. Нас потрепало знатно, но радовало одно: имперские дроны решили нас не добивать. По всей видимости, после такого падения тактический ИИ штурмовиков посчитал цель уничтоженной — в их цифровых расчётах никто не мог выжить в этой груде металлолома.

Слава проклятым богам, что на мне был лёгкий скафандр. Пусть он и не предназначался для штурмовых высадок, но армированное волокно и демпферные пластины выдержали эту безумную перегрузку. Не будь на мне брони — лежал бы сейчас между жизнью и смертью, прямо как молодой Арчи.

— Двигаться можете? Мне бы тут помощь не помешала! — бросил я в сторону кабины, выхватывая лучом фонаря свою придавленную ногу.

— Да… Да, сейчас, — отозвался Рыжаков. Похоже, он оказался единственным из экипажа, кого не заклинило смятыми листами обшивки. — Только Лизке помогу выбраться.

Только сейчас я заметил, что по бронестеклу моего визора расползлась тонкая сетка паутинных трещин. Удар был такой силы, что даже сверхпрочный прозрачный композит не выдержал. В голове гудело, словно внутри запустили реактор, а во рту стоял отчётливый металлический привкус крови. Как бы у меня не было тяжёлого сотрясения — или чего похуже.

Мысленным импульсом я активировал медицинский блок, интегрированный в подкладку скафандра. На визоре поверх трещин тут же запульсировали тревожные оранжевые строки диагностики, выдавая первичную сводку о состоянии организма.

Серьёзных ран удалось избежать: пара глубоких ушибов, рассечённая бровь, кровь из которой уже застилала левый глаз, и россыпь гематом по всему телу. После такого безумного полёта с переворотом я отделался лёгким испугом. В плечо впились несколько лёгких уколов: медицинский блок скафандра закончил экспресс-диагностику и сразу впрыснул коктейль из обезболивающего и коагулянтов.

Пытаться высмотреть что-то через покрытый сеткой трещин и залитый кровью визор было бесполезно. Коснувшись сенсора на шее, я свернул шлем.

Почти мгновенно в нос ударил концентрированный коктейль из едкой гари, дыма, горелой изоляции и отчётливого запаха свежей крови. Я тяжело закашлялся, припал ниже к полу — там воздух был хоть немного чище — и, вытерев лицо перчаткой, сделал жадный вдох.

Где-то над головой раздался тяжёлый, неуверенный шаг.

— Осторожнее, там Арчи, не наступи! Он ещё может быть жив, — гаркнул я в сторону надвигающейся тени.

То, что это Рыжаков, было понятно без слов: выкарабкаться из кабины с такой скоростью больше никому не удалось бы. Несколько секунд возни в темноте — и тесное десантное отделение озарилось слепящим светом. Миша нащупал и активировал аварийный фонарь из комплекта первой необходимости.

— Думаю, что ему уже без разницы, — тихо, с горькой будничностью произнёс командир танка, поведя лучом по телу отца Арчи.

— Вот же гадство… Ладно, помоги мне с ногой, — вздохнул я.

Мне действительно начинали нравиться эти парни из ополчения, пусть я и знал их от силы пару часов. В них не было армейского лоска, но имелось главное — прочная жилка выживания.

Рыжаков перешагнул через неподвижное тело Арчи, пригнулся и, опустившись на одно колено рядом со мной, посветил на зажатую ногу. Затем задумчиво провёл языком по разбитой губе. Ему самому досталось неслабо: на левой щеке темнел глубокий рваный порез, из которого сочилась кровь, а всё лицо было усыпано мелкими ссадинами и царапинами. Впрочем, Миша на свою физиономию внимания не обращал.

— Давай попробуем отогнуть этот лист, — предложил я. — Я подам максимум питания на сервоприводы скафандра, а ты подсоби с наружной стороны.