Келлер закончился двумя пулями.

Дроздов — пленом.

Вайс оказался длиннее.

К вечеру западный хутор окончательно заняли советские подразделения. Штаб батальона расположился в одном из домов, мельницу передали разведке, а помещение возле сарая, откуда Вайс наблюдал мост, Савельев приказал не трогать до полного осмотра. Нашли ещё несколько вещей: следы от штатива, обрывок телефонного кабеля, отметки расстояний на деревянной раме и пустой футляр для карт. Всё остальное майор унёс.

Ни письма.

Ни персонального вызова.

Ни попытки оставить Лисице красивую последнюю фразу.

Александре это нравилось. Реальный профессионал редко заботился о драматургии собственной охоты.

Громов нашёл её уже после темноты. Александра сидела на ступенях мельницы и снимала ремень с винтовки, чтобы заменить потёртую петлю. Надя ушла помогать связистам передавать итоговый доклад. Колесов проверял западную дорогу. Савельев снова разговаривал с пленными.

— Фельдшер узнает, что ты ходишь без палки, — сказала Александра, не поднимая головы.

Громов остановился рядом. — Где он?

— На восточном берегу.

— Значит, не узнает.

— Очень наивно.

Капитан сел на соседнюю ступень. Движение далось ему тяжелее, чем он хотел показать. Александра заметила и ничего не сказала. После переправы каждый имел право хотя бы несколько минут не получать замечаний о собственной ране.

— Вайса видела хорошо? — спросил Громов.

— Достаточно.

— Уверена, что он?

— После документов и показаний — почти. Высокий, худой, возраст подходит. Пленные подтвердят.

— Могла попасть?

Александра перестала возиться с ремнём.

— Возможно.

— Это значит?

— Дистанция около шестисот пятидесяти. Ветер слабый. Стоял боком. Выстрел сложный, но нормальный.

— Почему не стреляла, я видел.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Громов смотрел на реку. — Хочу понять, жалеешь ли.

Александра некоторое время молчала.

— Нет.

— Совсем?

— Мне интересно, попала бы. Это не сожаление.

— Хорошо.

— Почему?

— Потому что в начале этой книги ты бы стреляла.

Она посмотрела на него.

— Нет. Если бы рядом сапёр готовил заряд, всё равно сняла бы сапёра.

— Возможно. Но потом весь вечер объясняла бы себе, что упустила главный шанс.

Александра усмехнулась.

— А сейчас?

— Сейчас сидишь и чинишь ремень.

— Очень глубокий анализ.

— Я учусь у Савельева.

— Прекрати.

Громов улыбнулся.

Несколько минут они молчали. Издалека доносился стук молотков по мосту, один раз завёлся двигатель, потом заглох. На западной дороге двигались люди. Фронт продолжал жить, не обращая внимания на их разговор.

— Я боялся, что ты сделаешь из Крыловой хорошую помощницу, — сказал Громов.

Александра повернула голову.

— Что?

— Когда начала её учить.

— Почему?

— Потому что сама привыкла работать одна. Даже когда рядом люди, решение держишь у себя.

— Ты уже говорил.

— Не до конца.

Он взял с доски маленький обломок щепки и покрутил между пальцами.

— Крылова хорошо слушала. Это было опасно. Можно вырастить человека, который прекрасно считает расстояние, видит детали, выполняет команды, но всё равно ждёт, пока ты скажешь, что всё это означает.

— И сейчас?

— Сейчас она говорит тебе «не стрелять», а ты слушаешь.

— Иногда.

— И выбирает путь.

— Иногда.

— И ошибается.

— Часто.

— Главное, что ты не забираешь решение после первой ошибки.

Александра посмотрела на ремень.

— Сегодня чуть не забрала.

— Но не забрала.

— Колесов исправил расстояние. Я увидела растяжку. Без нас её план бы развалился.

— И?

Она поняла.

— И мой план тоже развалился бы без них.

— Именно.

Громов отбросил щепку.

— Ты научила её смотреть. Она научила тебя не обязательно быть единственной, кто видит.

— Очень красиво.

— Могу хуже.

— Не надо.

Александра снова занялась ремнём. Руки работали автоматически.

Через некоторое время спросила:

— Что будет дальше?

— Полк пойдёт западнее.

— Я не про полк.

Громов посмотрел.

— Про Вайса?

— Про нас.

Он не ответил сразу.

— Не знаю.

— Хорошая традиция.

— Ты сама требовала не обещать будущего.

— Да.

— Значит, живём до следующего выхода.

— Очень романтично.

— Война плохо приспособлена для длинных планов.

Александра улыбнулась.

После разговора с Анной вопрос о Лидии не исчез. Наоборот, стал тяжелее. Синий шарф лежал теперь в её вещах. Иногда Александра брала его в руки и получала короткие вспышки: класс, дети, запах мела, тётя Маша, отец. Не собственные воспоминания. И всё же они приходили внутри головы, которой она теперь пользовалась.

С Громовым становилось сложнее по той же причине.

Поцелуй можно было назвать случайностью.

Два — уже труднее.

Желание, которое появлялось, когда капитан стоял слишком близко, невозможно было полностью отделить от тела Лидии. Александра не знала, существовала ли подобная граница вообще. Может быть, любое чувство всегда состояло из памяти, гормонов, привычки, запаха другого человека и тысячи процессов, которые сознание потом называло «моими».

В прежней жизни ей не приходилось спрашивать, кому принадлежат собственные руки.

Теперь приходилось.

— Расскажи мне о себе, — сказал Громов неожиданно.

— Что?

— Не о войне.

— А о чём?

— До неё.

Александра усмехнулась.

— Моей или Лидии?

— Твоей.

Она перестала улыбаться.

До этого Громов спрашивал о будущем почти всегда через войну. Кто победит. Что произойдёт. Как устроено оружие. Правда ли, что самолёты станут другими. Александра отвечала мало, потому что любое точное знание могло изменить решения людей. Сейчас вопрос был другим.

— Что именно?

— Чем занималась.

— Ты знаешь. Инструктор по стрельбе.

— Это всё?

Александра подумала.

— Нет.

— Вот.

Она прислонилась к стене мельницы.

— У меня был тир.

— Свой?

— Не совсем только мой. Работала там, тренировала людей. Спортсменов, обычных. Иногда тех, кому нужно было научиться безопасно обращаться с оружием.

— Женщин много?

— Достаточно.

— Там тоже над ними смеются?

— Иногда.

— Значит, люди меняются медленнее оружия.

Александра улыбнулась.

— Намного.

— Ты жила одна?

Вопрос оказался неожиданно личным.

— К моменту, когда попала сюда, да.

— Родители?

— Были далеко.

— Муж?

Она помолчала.

— Бывший.

Громов посмотрел.

— Я слышал отрывки.

— Ничего интересного.

— Значит, интересно.

— Не начинай.

Он не стал давить.

Александра продолжила сама:

— Была квартира. Не большая. Две комнаты. Кухня, ванная, отопление, вода из крана.

— Горячая?

— И горячая.

— Всегда?

— Когда коммунальщики не решали испортить жизнь.

— Не знаю, кто это.

— И хорошо.

Громов усмехнулся.

— Машина была?

— Да.

— Какая?

Александра попыталась объяснить и быстро поняла, насколько нелепо звучат привычные вещи человеку из 1941 года. Не устройство двигателя, а сама обычность: утром сесть, повернуть ключ, поехать по городу, остановиться у магазина, включить печку, если холодно.

— Ты сама водила?

— Конечно.

— Далеко?

— Иногда сотни километров.

— Одна?

— Да.

Громов покачал головой.

— И это считалось обычным.

— Абсолютно.

— Женщина одна едет сотни километров на собственной машине.

— Да.

— И никто не удивляется.

— Кто-то удивляется глупостям в любую эпоху.

Он засмеялся.

Александра тоже.

Потом стала рассказывать дальше.

Не о технологиях.

О жизни.

Как утром в городе шумят машины, а люди раздражаются на пробки.