— Двадцать с точек Шульца — это грабеж, Чарли. Я их еще не взял, я еще людей потеряю, пока возьму. Десять с точек Шульца, десять с новых.

— Пятнадцать с точек Шульца, — сказал я. — И десять с новых. Последнее слово.

Он посмотрел на меня долго, потом на Квинни, потом снова на меня.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Но я хочу, чтобы твой человек разобрался с Вайнбергом до того, как я начну платить. Пока он жив, я еще ничего не взял. И да, со своих ты берешь больше, насколько я знаю. И я согласен платить в знак уважения.

— Хорошо, я рад, — кивнул я. — Теперь вы, мадам Сент-Клер. У нас уже есть соглашение, мы договорились о доле, которую я получу, если помогу вам избавиться от Шульца. Двадцать процентов.

— Это много, — сказала она.

Я так и знал, что она заартачится. Такой уж она человек. Она ведь хотела дать мне всего пять, что было бы совсем мало. Но я не собирался дать себя продавить.

Затушив сигарету в пепельнице, я посмотрел на нее, вдохнул и сказал:

— Мадам Сент-Клер. Вы знаете, что я за человек. Вы знаете, что в первую очередь я — человек слова. Я уже выполнил свою часть сделки и собираюсь завершить ее до конца. И мне очень не нравится, когда кто-то из моих партнеров пытается переиграть все. Или отказывается выполнять соглашение.

Она ничего не ответила, а я продолжил.

— Я даю вам свою защиту, и даю гарантию, что никто никогда не полезет в Гарлем. Так было обговорено. И вы за это платите мне двадцать процентов.

Квинни посмотрела на Оуни. Я только улыбнулся. Это еще один повод к тому, чтобы поставить рулить Гарлемом две противоположные силы — негров и ирландских бандитов. Потому что это будет система мер и противовесов.

А еще она понимает, что я уже не в том статусе, как когда мы договаривались. Естественно, новости просочились, и практически каждый преступник в городе знал о том, что я теперь — босс одной из пяти Семей. И о том, что случилось с моим предшественником.

И, естественно, она знала, что я могу помочь Мэддену, который показал себя гораздо более сговорчивым, вышвырнуть ее из Гарлема. А он-то платить будет.

— Мы договаривались о помощи против Шульца, — сказала она спокойно. — Шульц мертв, но это не твоих рук дело. Я не понимаю, за что плачу двадцать.

— Ты платишь за то, что он мертв, — сказал я. — И за то, что никто следующий не придет на его место. Это стоит двадцать.

— Пятнадцать, — сказала она.

— Двадцать, — повторил я, добавив в голос стали.

— Хорошо, — проговорила она не злым, но очень недовольным голосом. — Двадцать так двадцать. Белые всегда берут свое, даже когда притворяются друзьями.

— Я рад, что мы пришли к соглашению, — сказал я, специально пропустив ее последнюю реплику мимо ушей. — Деньги вы будете платить раз в неделю, привозите их к моему другу, — я кивнул на Лански. — Если вам понадобится отмыть часть доходов, то обращайтесь к нему, он поможет. За процент, естественно.

Это уже его дело, и я даже брать ничего с Мейера не собираюсь, мы же друзья. А в плане отмывания денег не было никого лучше него. Если бы такой гений был у Капоне, то его никто никогда не прижал бы. Как не прижали и в реальной истории Лаки за налоги, хотя это была самая частая тема для гангстеров. Его прижали за проституцию, а я собирался реорганизовать и этот бизнес, и, судя по отчетам Адониса, дело шло своим чередом. Правда, надо было ускорять процесс — избавиться от висевшего надо мной дамоклова меча мне хотелось как можно скорее.

А вот тот самый Томас Дьюи ни с того ни с сего пропал. Нанятый Лански частный детектив сообщил, что он покинул Нью-Йорк. Может быть, почувствовал слежку, может быть, еще что-то, но его след затерялся. Хотя я понимал, что он еще вернется. Он слишком амбициозный, а еще хочет политической карьеры. И ему может помочь только громкая победа над крупным преступником.

— Теперь про вопросы между вами. Если у вас возникает спор о территории, о клиентах, о чем угодно — вы не решаете это сами. Вы приходите к Фрэнку Костелло. Если он не может это решить, то он зовет меня. Мы разбираемся вместе, и я выношу решение. И вы оба с ним соглашаетесь.

— А если твое решение будет несправедливым? — спросила у меня Квинни. И я понял, что она имела в виду.

— Квинни, — впервые я назвал ее прозвищем, а не по фамилии. — Неужели ты еще не поняла, что для меня нет никакой разницы, белые вы, черные или азиаты? Меня интересует совсем другое — чтобы доля шла без перерывов, и чтобы не было никаких волнений. Решение будет справедливым, мы будем обсуждать его, и я вас выслушаю. У меня нет предрассудков. Но последнее слово всегда будет за мной. Это ясно?

Квинни посмотрела на Мэддена, а тот смотрел на меня.

— То есть ты становишься боссом Гарлема? — спросил он.

— Я становлюсь человеком, который обеспечивает порядок, — поправил его я. — Это разные вещи. Вы оба ведете свой бизнес сами, я не лезу в детали. Могу только дать совет — не связывайтесь с наркотиками, иначе рано или поздно загремите за решетку. Но в детали я не лезу. А вот мир в районе — это мое дело, и я получаю за него то, о чем мы договорились.

Мэдден помолчал немного, а потом вдруг коротко хохотнул.

— Умно, — сказал он. — Это очень умно, Лаки.

— Ты что думаешь, Квинни? — повернулся я к Сент-Клер.

Она посмотрела на меня. Я видел, что она не очень мне верит. Это предубеждение против белых, этот обратный расизм, я видел, что она просчитывает все. Думает, не откажусь ли я от соглашения. Думает о том, что я буду делать после того, как они фактически отдадут мне верховную власть в Гарлеме.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я согласна.

Мы еще с полчаса обсуждали детали, в основном касающиеся военных дел и людей Шульца, которые еще остались в районе. Договорились, что я уберу Вайнберга, а они перехватят остальное, обсудили конкретные точки, поделили их, причем Мэдден забрал больше — он понимал, что люди Шульца все равно работать на черных не будут, а совсем убирать их нельзя, потому что иначе все развалится. Я просто посоветовал ему больше им платить, и он снова расхохотался — жадность покойного Артура Флегенхаймера уже стала притчей во языцех.

Когда все было сказано, я поднялся. Они тоже. Квинни протянула мне руку первой, я аккуратно пожал ее — не целовать же в самом деле.

— Мистер Лучано, — сказала она. — Я надеюсь, что не пожалею об этом.

— Не пожалеешь, — я покачал головой.

Мэдден тоже пожал мне руку, потом, после секундной паузы, протянул руку Квинни. Они обменялись рукопожатиями, и мы с Мэдденом и Лански покинули ресторан. Попрощались с Оуни, договорившись позже обсудить бои, после чего он сел в свою машину и уехал. Мы же уселись в ту, где сидел Винни.

— Ты говорил с ней, как с равной, — сказал Лански. — И более того, ты говорил так, будто она равна ему.

— Не совсем, — я покачал головой. — Я сделал так, чтобы они были равны, но только в плане того, что должны мне. Это другое.

Он помолчал, потом кивнул. Наверное, опять вспомнил про двести девяносто девять и сорок семь сотых.

Ну и хорошо. Пусть помнит, это важно.

Альберт Анастазия четко уяснил, что его новый босс любит играть вдолгую. Это было ясно по его игре, которую Чарли Лучано затеял между Массерией и Маранцано. Сам он поступил бы иначе — убил бы обоих, а потом объявил себя победителем в войне и заявил бы, что теперь он — босс всех боссов.

Альберт не любил долгих планов. Он уважал простые решения: найти, подойти и закончить. Все остальное он считал лишними движениями, которые только увеличивают шансы на ошибку.

Вайнберга он искал два дня — воскресенье и понедельник. Не потому что тот хорошо прятался, совсем нет, теперь, когда Шульца не было, ему пришлось активно двигаться, чтобы удержать вместе то, что после него осталось. Особенно если учесть, что люди Сент-Клер и Мэддена активно атаковали его точки и отбирали его бизнес.

Анастазия сперва хотел понять, где он бывает, сколько людей с собой держит. Бо Вайнберг, как и Альберт, был профессиональным киллером, и относиться к нему, как к обычному человеку, было бы глупо.