— А вдруг он начнет уже сейчас?

— Не начнет, — качнул головой Маранцано. — Ему нужны деньги Массерии. Джо должен был оставить в наследство немаленький куш. И пока он не достанет их, и не переварит те точки, что после него остались, он не станет ничего делать. Пока что ему нужен мир.

— А нам он действительно нужен?

Это был не столько разговор между боссом мафии и его ближайшим подручным, сколько между учителем и учеником. Маранцано понимал это, Бонанно знал это. Он видел в Джо себя в молодости. Поэтому щедро делился с ним своими знаниями.

— Нужен, — кивнул Маранцано. — Поэтому я его и заключил. Но нам надо действовать, без этого никуда. Налаживать связи и вообще.

— Может быть, его просто убить?

— Рим не за один день строился, Джо, — сказал Маранцано. — Но он был построен. И то, что я строю — тоже будет построено. Порядок, настоящий порядок, а не то, что здесь называют Организацией.

Он снова задумался, а Джозеф решил промолчать. Он не первый раз слышал что-то подобное от босса, но раньше это звучало как метафора. Сейчас не совсем.

— Нет, — твердо покачал головой Сальваторе. — Во-первых, я не уверен, что у нас это получится. У него какое-то звериное чутье на ловушки. Мы пытались сделать это трижды, и трижды он ускользал, а мы теряли людей. И он нашел почти всех, кто был в этом замешан, и убил. Во-вторых… Я дал слово. Нужно дождаться, когда он начнет действовать сам, и уже тогда атаковать. Быстро и четко.

— Но ведь он пойдет к Профачи. К Скализе.

— Брут тоже казался верным, — сказал Маранцано. — До последнего момента казался верным, — он помолчал, потом добавил уже обычным голосом. — Я не собираюсь быть Цезарем. Я собираюсь быть тем, кто вовремя убрал Брута.

Бонанно не понял, к чему эта реплика. Но лицо Маранцано снова стало обычным, и он продолжил:

— Он уже пошел к ним. Когда он выступил за снижение доли для всех, он показал им, что ратует за общее дело. Что когда он станет боссом всех боссов, доля будет еще меньше. Многие ведь перешли на мою сторону именно поэтому, плевать им на честь и традиции. Их интересуют только деньги.

— А почему ты согласился?

— Вот тут он загнал меня в угол. У меня не было возможности отказаться.

— А почему ты тогда не перехватил его? Ты ведь мог пригласить его в свою Семью, официально. Предложил бы ему большую долю, и он бы перешел. Он любит деньги.

— Не так сильно, чтобы думать только о них. Да и… Если начинаешь работать с таким человеком, то есть риск закончить точно так же, как его прошлый босс.

Бонанно промолчал. Маранцано редко говорил вот так вот, открыто, без той холодной дистанции, которую обычно держал с подчиненными. А иногда в присутствии Джозефа он вообще начинал думать вслух. Для человека, который привык держать все мысли при себе, это было нехарактерно. Что-то крепко поменялось после того, как он чуть не погиб во время покушения.

— Мне нужно, чтобы ты съездил в Чикаго, — сказал Маранцано, и его голос снова стал деловым. — Встретился с людьми Капоне. Нанеси им визит, скажи, что хочешь уладить недопонимание. Не дави, не называй меня боссом всех боссов, нам нужно время для этого.

— Но сам Капоне пока в тюрьме.

— Весной кончится его срок. К этому времени его люди должны быть на нашей стороне. Иначе он поддержит Лучано, однозначно. Они ведь знакомы, да и сам Капоне был предан Массерии.

— Ты хочешь работать с неаполитанцем?

— А что поделать? — пожал плечами Маранцано. — Лучано работает с неаполитанцами, калабрийцами. Была бы его воля, он бы и евреев принял в Семью. Но нет, так против традиций он пойти не может.

— Понял, босс, — кивнул Бонанно. — Когда ехать?

— После праздников, в январе. Никто не станет решать серьезные дела в канун Рождества.

— Понял, — повторил Джозеф.

— Тогда езжай, у тебя есть еще дела сегодня. Оставь Чико, он присмотрит за мной.

Бонанно встал, кивнул и двинулся к двери. Но Маранцано окликнул его, после чего сказал:

— Джо, ты сказал, что откажешься. Я тебе верю, но ты должен понять одну вещь.

— Какую?

— Он придет не с угрозами и оружием. Он придет с деньгами и с уважением, он будет говорить, что это выгодно в первую очередь тебе. Когда это случится, вспомни наш сегодняшний разговор. Ты понял?

— Я вспомню, — кивнул Бонанно.

И вышел. Маранцано кивнул и отвернулся к окну, через которое было видно огни ночного города — одно колесо коляски он повернуть смог. Взял бокал.

Следующий год будет сложным, не проще, чем этот. Но все должно выгореть. Если действовать, а не сидеть без дела.

А он сидеть без дела не собирается.

Когда я приехал в офис, Мейер встретил меня у двери, на улице. Не знаю, что заставило его покинуть свой кабинет. Хотя нет, знаю. Шульц. Иногда он бывал просто невыносим, вот Лански и вышел. Значит, Артур уже приехал.

Лански даже курил, что было совсем уж удивительным для него — курил он очень редко, пусть никогда и не протестовал, когда это делали в его присутствии. Это значит, что что-то вывело из душевного равновесия.

— Он тут уже полчаса, — сказал Лански. — Умудрился своими вопросами достать даже меня, а сам знаешь, как это трудно бывает. Очень сильно нервничает. Он на взводе, Чарли.

— А каким еще ему быть, если учесть, что ты рассказал, — ответил я, поежился — на улице стремительно холодало, а нормальных пуховиков и курток тут пока не придумали, вот и приходилось ходить пусть и в зимних, но все же пальто. — Пошли внутрь.

Мы поднялись на этаж и прошли в кабинет. Лански вошел первым, потом чуть посторонился, пропуская меня. Я вошел, увидел нашего гостя.

Артур Флегенхаймер, которого весь Нью-Йорк знал, как Голландца Шульца, сидел на кресле у окна, закинув ногу на ногу. Он курил, похоже, что курил все время нашего отсутствия, и в воздухе висел сизый дым. Выглядел он…

Большие торчащие уши, крупный нос, плоское лицо с мясистыми губами. Волосы зачесаны направо. Костюм на нем был дешевый, мятый, рубашка тоже не первой свежести. Он всегда славился своей скупостью, мог заработать сто тысяч за месяц, но при этом одевался как мелкий клерк. Багси, например, никогда этого не понимал, и постоянно шутил по этому поводу. В нашем мире, где одежда означала статус, это было странностью. Может быть, даже вызовом.

Увидев меня, он поднялся. Лицо Шульца расплылось в широкой улыбке, будто он увидел лучшего друга, с которым не виделся по меньшей мере пару лет. Он раскинул руки и пошел ко мне.

— Чарли! — воскликнул он. — Наконец-то! Я уж думал, что ты меня избегаешь!

Он обнял меня, крепко, по-панибратски хлопнул по спине. Я позволил ему сделать это, но сам в ответ обнимать не стал. Просто похлопал по плечу и отстранился.

— Привет, Артур, — сказал я. — Садись, поговорим.

— Называй меня Голландцем, — ответил он и снова улыбнулся, но улыбка выглядела как-то вымучено. — Мы ведь старые друзья, Чарли, вспомни, как работали на Ротштейна. Помнишь же?

Он немного заискивал. Понимал, какая теперь между нами разница в статусе, но очень надеялся на помощь. Это радовало, это означало, что он не знал деталей, что это именно я натравил на него негров. Хотя я вчера связался с Бампи и узнал, что номинально войну начал сам Шульц — отправил своих парней избить сборщика, а тот и застрелил сразу троих. Наверное, если бы не наша война, то все закончилось бы совсем плохо для негров, а так полиция заподозрила, что их убили не черные, а итальянцы или другие евреи. Они пока не очень отличали одних гангстеров от других.

Про Ротштейна я помнил, но в этом ничего удивительного не было, он свел вместе половину преступного мира Нью-Йорка. Прежде чем его самого застрелили. Но Шульц ошибался в одном — друзьями мы никогда не были, просто знакомыми, которые проворачивали общие дела время от времени.

— Помню, — все же кивнул я. — Давно это было.

— Давно, — Шульц сел обратно на кресло, а я занял место напротив, возле стола Лански. Сам же Мейер сел на свое место, взял карандаш и принялся крутить его между пальцами. Он всегда так делал или начинал протирать очки, когда должен был произойти серьезный разговор.