— Чего ты боялся?

— Что ты скажешь нет. Про меня. Про волка. Про все.

По крайней мере, это было честно. Вероятно, единственное преимущество его состояния заключалось в том, что врать он сейчас действительно не мог. Для этого требовалось удержать в голове хотя бы одну мысль дольше нескольких секунд.

Костя поднял лицо и вдруг просиял.

— Вита! А выходи за меня!

— Нет.

Он заметно расстроился, но ненадолго.

— А утром станешь моей женой?

— Утром мы с тобой серьезно поговорим.

Костя подумал, согласился и осторожно шагнул ко мне. Я сразу выставила скалку перед собой.

— Что и целоваться не будем?

— Не будем!

— Совсем?

— Пока я не пойму, что происходит, даже не приближайся.

Он все равно приблизился. Не нагло и не резко, а с той пьяной уверенностью, когда человек искренне считает, что ему разрешили, просто формулировка была сложная. Я уперла скалку ему в грудь, но Костя перехватил ее, отвел в сторону и наклонился ко мне.

— Вита…

— Даже не начинай.

— Я люблю тебя.

— Это ты уже говорил.

— Значит, можно целова-аться...

— Логика у тебя сегодня умерла первой.

Он все-таки успел коснуться губами моего виска. Я дернулась, наступила на рассыпавшийся сахар, чуть не поскользнулась и вцепилась в его плечи. Костя воспринял это как приглашение, обнял за талию и потянулся к губам.

Я ладонью закрыла ему рот.

— Нет.

Он поцеловал ладонь.

— Тоже нет.

Костя поцеловал запястье.

— Орлов!

От моего голоса он вздрогнул и снова начал превращаться. Шерсть побежала по спине, мышцы дернулись, брюки съехали с изменяющихся ног и остались лежать посреди кухни. Огромный волк выскочил из них, поскользнулся на сахаре, проехал боком до двери и врезался в косяк.

Я посмотрела на брюки.

Потом на волка.

— Отлично. Теперь ты еще и голый. Вот именно этого мне сегодня не хватало!

Костя поднялся, встряхнулся и с остатками достоинства вышел в коридор. На третьем шаге его повело влево. Он уперся боком в стену, постоял, собираясь с силами, добрался до входной двери и лег поперек порога.

Я осторожно приблизилась. Не потому, что он выглядел опасным. Сейчас он больше походил на огромного уставшего пса. Просто разум напоминал, что это волк. Зубы у него настоящие, когти тоже, а я до сих пор не знала, насколько человек внутри контролирует зверя.

Костя открыл один желтый глаз и тихо заскулил.

Я остановилась.

— Даже не пытайся давить на жалость. Ты мне дом вверх дном перевернул.

Он прижал уши и перевернулся на бок, открывая живот.

Несколько секунд я просто смотрела.

— Ты серьезно думаешь, что это сработает?

Хвост один раз стукнул по полу.

Сработало.

Я присела на корточки, но гладить не спешила. Осторожно протянула ладонь, позволила ему понюхать и только потом коснулась шеи. Костя прикрыл глаза, придвинулся и положил огромную голову мне на колени.

Весила эта голова, судя по ощущениям, килограммов тридцать.

— До утра, — сказала я, больше себе, чем ему. — Все страшные вопросы откладываются до утра. Потому что я пока даже не знаю, с какого начать.

Костя довольно проворчал и придвинулся еще ближе.

Его тело снова дрогнуло.

Я напряглась.

— Нет! Оставайся волком. Ты сейчас хотя бы прилично одет.

Разумеется, он не послушался.

Через несколько секунд на полу передо мной лежал голый Костя. Голова по-прежнему находилась у меня на коленях, а ниже пояса его каким-то чудом прикрывала моя куртка. И на том спасибо.

Он открыл мутные глаза, обнял меня за талию и прижался щекой к животу.

— Я человек?

— Пока да.

— Теперь можно целоваться?

— Нет.

Костя все равно потянулся вверх. Я удержала его за плечи, не позволяя подняться.

— Лежи. Ты только что был волком.

— Не бойся меня.

— Ты огромный, пьяный, умеешь превращаться в зверя и лезешь целоваться. Дай мне хотя бы несколько часов, чтобы привыкнуть к информации.

Он нахмурился, словно честно старался осмыслить просьбу, потом кивнул и снова положил голову мне на колени. Несколько секунд лежал спокойно. Я уже решила, что он наконец засыпает, но Костя открыл глаза.

— Вита, пошли волчат делать.

— Никаких волчат.

Я строго посмотрела на него.

Он послушно замолчал и прожил в этом состоянии секунд пять. Потом пробормотал, что без меня ничего не хочет. Ни домов, ни денег, ни пустой квартиры, где никто не ругается на холодильник и не угрожает метлой. Работать он все-таки хотел, но меньше. Есть один не хотел. Спать один тоже. Ездить мимо моего дома, потому что не решается зайти, больше не хотел. И жить без меня мог только технически, а нормально не получалось.

Слова постепенно стихали. Костя путался, возвращался к уже сказанному, иногда замолкал посреди фразы. Но повторов теперь не требовалось. Главное я услышала.

Он любит меня.

Считает своей истинной.

А еще, судя по всему, утром собирается снова предложить мне выйти за него замуж и продолжить переговоры о волчатах.

Я осторожно выбралась из-под него, принесла с дивана старый плед и накрыла его. Костя даже не пошевелился.

Я подняла с пола его брюки, повесила их на уцелевший крючок и вернулась в кухню оценивать ущерб.

К счастью, пирожки уцелели.

Я взяла один, вернулась в коридор и села рядом со спящим… уж снова волком. Теперь, когда он не двигался, можно было наконец спокойно рассмотреть его. Огромный, темный, сильный. Даже лежа занимал половину прохода. Мокрый черный нос, крупные лапы, густая шерсть и зубы, которые я старалась не рассматривать слишком внимательно.

Я подтянула плед повыше и осторожно почесала Костю за ухом.

Потому что утром он протрезвеет, снова станет уверенным и упрямым Константином Орловым. Возможно, начнет объяснять все волчьими инстинктами, алкоголем и тем, что я неправильно поняла его пьяные слова.

И после всего увиденного меня почему-то сильнее пугало не то, что Костя оказался волком.

Я боялась, что утром он заберет свои слова обратно.

Костя

Первое, что я понял, когда открыл глаза, — голова сейчас взорвется к чертовой матери.

Второе — я не у себя дома.

Третье — пошевелиться нормально почему-то не получается.

Несколько секунд я просто смотрел в потолок, пытаясь собрать мозги в одну кучу. Получалось плохо. Во рту пересохло так, будто ночью я пил не виски, а жидкий цемент, в висках кто-то очень старательно долбил молотком, причем без перерывов на обед, а все тело ломило так, словно после бара я отправился не к Виталине, а разгружать вагоны.

Я попытался повернуться на бок и только тогда понял, что руки почти не двигаются.

Точнее, двигались они ровно настолько, насколько позволяла бельевая веревка, которой мои запястья были привязаны к спинке старого дивана.

Я зажмурился, открыл глаза.

Посмотрел на веревку.

Снова в потолок.

Потом повернул голову и окончательно понял, что моя жизнь за ночь приняла очень неожиданный поворот.

Напротив дивана сидела Виталина.

В старой растянутой футболке, домашних штанах и с волосами, кое-как собранными на затылке. Выглядела она уставшей. Под глазами залегли тени, на щеке остался красный след, словно она успела прикорнуть прямо за столом, а на ее коленях лежал огромный садовый секатор.

Не маленький аккуратный инструмент для цветочков. Настоящая устрашающая конструкция с длинными ручками и лезвиями, которыми можно было перекусить ветку толщиной с человеческую руку.

Или не ветку.

Я посмотрел на секатор.

Потом на Виталину.

Потом осторожно опустил взгляд на себя.

На мне были брюки, застегнутые явно чужими руками, и остатки рубашки, которая держалась на одном рукаве и нескольких пуговицах. Ботинок не было. Пиджак висел на спинке стула и выглядел так, будто ночью проиграл драку с бензопилой.