Дом Виталины встретил меня тишиной. В окнах горел свет, на кухне, кажется, и от одного этого вида стало легче, будто я ехал не через половину города, а возвращался туда, где меня должны были дождаться. Совершенно ненормальное ощущение. Опасное, неправильное, но настолько настоящее, что спорить с ним уже не хотелось. Я остановил машину возле ее забора, посидел еще немного, потом вышел. Ночной воздух ударил в голову сильнее алкоголя, яблоня тихо шевелилась, где-то стрекотали сверчки, а дом стоял темный и спокойный, будто вообще не знал, сколько бед сейчас снова пришло к его калитке.

Я захлопнул дверь машины и направился к калитке. Не очень ровно. Если честно — совсем не ровно. И где-то на полпути к крыльцу поймал себя на мысли, что это наверняка худшая идея за последние несколько лет. Но было уже поздно, потому что на веранде зажегся свет, дверь начала открываться, и я увидел Виталину.

Виталина

Я уже почти спала, когда возле дома остановилась машина.

Сначала по стене спальни скользнул свет фар, потом за окном коротко рыкнул двигатель и наступила тишина. Не та нормальная ночная тишина, в которой стрекочут сверчки и иногда скрипит старая яблоня, а какая-то подозрительная. Такая обычно появляется перед тем, как кто-нибудь начинает стучать в дверь, требовать помощи или сообщать, что коза тети Нины снова выбралась на дорогу.

Я открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно, глядя в потолок.

Может, машина остановилась возле соседнего дома. Может, водитель заблудился. Может, человек сейчас посмотрит на номер дома, поймет ошибку и спокойно уедет, не вмешивая меня в очередную ночную катастрофу.

На улице хлопнула дверь авто.

Потом послышались шаги. Неровные, медленные и очень сосредоточенные, словно человек за забором впервые в жизни пользовался собственными ногами и пока не до конца разобрался с инструкцией.

Я села на кровати.

— Виии-та-а-а, — донеслось со двора. — Витали-и-и…иии… ик… на-а-а!

Я закрыла глаза.

Нет. Не заблудился.

— Свет очень моих… ик… алмаз души моей! Сахарная косточка волка моего!

Несколько секунд я еще надеялась, что это какая-нибудь чужая Виталина. В конце концов, имя не настолько редкое. Возможно, по улице ходил другой пьяный миллионер, который искал другую женщину и просто случайно остановился возле моего дома.

— Виталиночка-а-а! Ты где-е-е? Я пришел!

Раздался металлический грохот.

Надежда умерла.

Я выбралась из-под одеяла, сунула ноги в тапочки, но в темноте попала только в один. Искать второй не стала. Натянула поверх футболки халат, по дороге окончательно запуталась в поясе и пошла открывать дверь так: одна нога обута, вторая босая, волосы наверняка торчат во все стороны, а настроение уже вполне подходило для встречи с человеком, который среди ночи называл меня сахарной косточкой.

На веранде я включила свет и открыла дверь.

Костя как раз вошел в калитку.

Он остановился посреди дорожки и посмотрел на меня с таким счастливым выражением, будто добирался сюда несколько лет, пересек горы, леса и как минимум одну государственную границу, а не приехал на машине через половину города.

Машина стояла возле забора немного криво. Ключи Костя все еще держал в руке, и от этого зрелища остатки сна исчезли окончательно.

Он был в дорогом темном костюме, белой рубашке и без галстука. Верхние пуговицы расстегнуты, волосы растрепаны, одна штанина почему-то заправлена в носок. Сам он качался во все стороны, хотя ветра во дворе не было.

— Вот она, — радостно сообщил Костя ткнув в мою сторону пальцем.

— Кто?

— Ты!

— Капец...

Он поднял руку с ключами, словно собирался торжественно вручить мне награду, но по дороге забыл, зачем это делает, посмотрел на собственные пальцы и нахмурился.

— Ты сам приехал?

— Сам, — гордо подтвердил он. — Я умею.

— Что именно ты умеешь? Пить или ездить после этого?

Костя задумался.

— И то и другое. Но вместе, кажется, хуже.

Я спустилась с веранды, подошла и выдернула ключи из его руки. Он не сопротивлялся, только проводил их взглядом, а потом поднял на меня совершенно довольные глаза.

— Ты обо мне заботишься!

— Я забираю ключи, чтобы ты больше сегодня никуда не поехал.

— Забо-о-отливая моя-я-я!

— Ты совсем с ума сошел? Ты мог разбиться. Или сбить кого-нибудь.

Улыбка на его лице немного погасла.

— Знаю. Я поступил очень плохо.

Я даже не сразу нашлась с ответом. Обычно Костя начинал спорить, объяснять, давить и доказывать, что все находится под контролем. Сейчас контроля не было даже над его левым глазом, который периодически закрывался сам по себе.

— Больше не буду, — пообещал он. — Я вообще сегодня много плохих решений принял. Но приехать к тебе было хорошее.

— Это мы еще обсудим.

— Давай сейчас. Я речь подготовил.

— По дороге?

— В баре. Потом в машине. Потом забыл. Потом придумал другую. Она лучше. Там про глаза было. У тебя глаза… глаза у тебя…

Он замолчал и посмотрел на меня так внимательно, словно ответ был написан у меня на лбу.

— Какие?

Костя задумался с такой серьезностью, будто от этого зависело строительство целого района.

— Твои, — наконец торжественно сказал он. — Очень твои глаза. Красивые. Смотришь ими во-от та-а-ак, и сразу понятно: сейчас либо поцелуешь, либо ударишь. Я оба варианта уважаю.

— Господи, — пробормотала я, оглядывая двор.

К счастью, в соседних окнах свет не горел. Или все соседи уже стояли за занавесками и тихо наслаждались представлением. Учитывая наш поселок, утром я в любом случае узнаю подробности собственного ночного разговора от тети Нины. Возможно, еще и с дополнениями, которых на самом деле не было.

Костя пошел ко мне, старательно ставя ноги на дорожку. Видимо, пытался вспомнить, как ими правильно пользоваться. Потом зацепился носком за бордюр клумбы и едва не рухнул прямо на георгины.

— Осторожнее! — автоматически вскрикнула я. — Ты сейчас либо сам себя покалечишь, либо мои цветы. И предупреждаю сразу: цветы мне жалко больше.

Костя замер в очень неудобной позе, одной рукой ухватился за заборчик клумбы, второй помахал в воздухе, выпрямился и поднял на меня совершенно счастливые глаза.

— Вот видишь. Ты меня спасла!

— Я спасала свои георгины.

— Спаси-и-ительница моя-я, забо-о-тливая!

Он снова направился к крыльцу, а я пошла рядом, потому что отпускать его одного было опасно и для него, и для всего, что росло, стояло или лежало в моем дворе.

Костя добрался до крыльца и попытался поставить ногу на первую ступеньку. Не попал. Попробовал еще раз. На этот раз попал, но слишком обрадовался, качнулся назад и схватился за перила.

— Я трезвый как… как… — сообщил он.

— Конечно, конечно.

— Почти трезвый, немножко, чуть-чуть.

— Ага…

— Я внутри трезвый. Душой. А тело… — Он посмотрел на себя сверху вниз. — Это бренное тело решило отдохнуть.

— Твое тело сейчас решило убить мои георгины, сломать перила и разбудить половину улицы.

— Я георгины люблю, — возразил Костя, повернулся к клумбе и послал ей воздушные поцелуи. — Простите меня, цветочки! Я к вашей хозяйке по важному делу!

— Не ори ты блин!

— Не буду, молчу… молчу, — так же громко пообещал он.

— Вот и молодец. Телефон у тебя где?

Костя похлопал себя по карманам. Сначала по пиджаку, потом по брюкам, потом зачем-то по груди. Нахмурился, повторил все сначала и наконец достал из внутреннего кармана телефон.

Телефон был выключен.

— Он устал, — объяснил Костя и сунул его обратно. — Я тоже устал. Но я пришел.

— Это я уже заметила.

— К тебе, — уточнил он, словно существовал вариант, что он по ошибке забрел в мой двор и звал совсем другую Виталину.

Потом поднял голову и несколько секунд просто смотрел на меня. Очень внимательно. Настолько внимательно, насколько вообще способен смотреть человек, у которого один глаз периодически закрывается сам по себе.