— Какая ты краси-и-ивая у меня, — вдруг выдохнул он.

— Костя…

— Нет, ты меня не перебивай! Я все вижу. Я пьян, но глаза работают. Иногда по отдельности, но работают. Ты красивая. Вот сейчас стоишь… волосы эти… футболка… нога одна голая.

Я посмотрела вниз потом обратно на него.

— Особенно нога, — доверительно добавил он. — Очень хорошая нога. Вторая тоже, наверное. Я ее в тапочке не вижу, но верю.

— Спасибо. Теперь моя самооценка обеспечена комплиментами лет на десять вперед.

— Я могу каждый день говорить тебе ком… компли… менты.

— Не надо.

— А я буду! — Упрямо заявил он. — Утром, вечером и перед едой. Волчице надо говорить, что она красивая. Это важно. Волк сказал.

— Какой еще волк?

Костя ткнул пальцем себе в грудь. Не рассчитал силу и покачнулся.

— Мой. Внутренний. Хотя сейчас он уже не совсем внутренний. Он тоже пьян. Это я виноват. Не знал, что ему столько нельзя. Думал, мы одинаковые. А он меньше весит.

Я медленно выдохнула.

Ночь обещала быть длинной. А я, между прочим, планировала после пирожков тети Нины лечь спать пораньше, наконец-то выспаться и утром проснуться человеком, а не женщиной, которую судьба регулярно тычет палкой в бок.

— Садись, — велела я. — Пока ты не рухнул.

— Я не рухну.

Он тут же сел мимо ступеньки.

Я успела схватить его за плечо, Костя зацепился за перила и в итоге все-таки оказался на крыльце. Не совсем красиво, зато без травм и ущерба моим цветам. Устроился на нижней ступени, вытянул длинные ноги и с облегчением выдохнул.

— Хорошо-о у тебя.

Я осталась стоять перед ним, скрестив руки на груди.

— Давай начнем с главного. Зачем ты приехал?

— К тебе.

— Это не ответ.

— Вита.

— Костя.

— Вита-а!

— Не передразнивай.

— Не передразниваю. Мне нравится твое имя. Ви-та-ли-на. — Он произнес его по слогам, будто пробовал на вкус. — Красивое. Сильное. Я волчатам расскажу, что их мама с самого начала была очень…

Он запнулся.

— Очень какая?

— Страшная.

Я недобро прищурилась.

— В хорошем смысле! — торопливо добавил он. — Красивая, смелая, грозная. С ружьем. Я тогда сразу понял.

— Что понял?

— Что все… все-е-е.

— Очень понятно…

Костя нахмурился, потер ладонями лицо и вдруг стал немного серьезнее. Не трезвее, конечно. До трезвости ему сейчас было примерно как мне до полета на Луну на табуретке. Но улыбка исчезла, плечи опустились, и он посмотрел на меня без своего обычного упрямого превосходства.

— Не могу я больше так, Вита, не могу.

— Чего не можешь?

— Все не могу. Работать не могу. Спать не могу. Есть могу, но невкусно. Даже мясо. Хорошее мясо, дорогое. Смотрю на него и думаю, ела ли ты. Потом злюсь, потому что ты наверняка опять ела чай с чем-нибудь и таскала доски одна. Потом еду сюда. Потом вспоминаю, что ты меня не звала, разворачиваюсь. Потом опять разворачиваюсь, потому что волк воет и скребет. Так и катаюсь.

Я хотела сказать что-нибудь язвительное. Например, посоветовать ему меньше тратить бензин и побольше сидеть в своем кабтнете.

Но он говорил пьяно, сбивчиво, терял слова, повторялся, а поэтому каждое слово звучало через чур честно.

— До тебя все было нормально, — продолжил Костя, глядя куда-то на мои босые пальцы. — Проекты, деньги, люди, бумаги. Кто мешает — договориться. Кто не соглашается — предложить больше. Кто все равно не соглашается… — Он поднял на меня глаза. — А ты… с вилами на меня.

— Иногда это единственный язык, который вы, застройщики, понимаете.

— Я сразу понял. Очень доходчиво было. Потом ты на меня посмотрела и все… все у меня сломалось.

— Что там у тебя сломалось?

— Я.

Он произнес это так просто, что внутри неприятно кольнуло. Костя провел рукой по волосам, окончательно их растрепав.

— Я не должен был тебя встречать. Мне надо было просто бумаги подписать и уехать. А ты стоишь. Кричишь. Дом защищаешь. Меня ненавидишь. И пахнешь так…

Он прикрыл глаза и шумно втянул воздух.

— Чем? Пирожками?

— Домом, — серьезно сказал он. — Теплом. Женщиной. Моей женщиной.

— Ты давай это, притормози немного. А то разошелся.

— Не могу-у-у. Я для того и пил. Трезвый я умный, — объяснил он и хотел постучать пальцем по виску. Не попал и ткнул себя в бровь. — Очень умный. Все контролирую. Молчу. Решаю. А пьяный я честный. Глупый, зато честный. Волк сказал, что иначе я тебе никогда не скажу.

— Ты обсуждаешь со своим волком наши отношения?

— Он первый начал.

— Разумеется, всегда будут кто-то виноватый.

Костя попытался подняться, но с первой попытки не смог. Со второй встал слишком резко, качнулся ко мне и ухватился за обе мои руки. Я инстинктивно напряглась, однако держал он осторожно. Даже сейчас, когда сам едва стоял.

— Ты истинная, — выдохнул он, глядя мне прямо в глаза.

Я замерла.

— Кто?

— Ты.

— Это я поняла. Что значит истинная?

— Истинная и значит. Единственная. Моя женщина… Сочная моя женщина-а-а... Сладкая моя-яя-я такая-я…

— Костя, спокойно, я не твоя собственность.

— Не собственность, — неожиданно согласился он и даже нахмурился, будто я несправедливо его обвинила. — Ты вообще ничья не собственность. Тебя попробуй присвой. Без руки останешься. Но ты моя истинная. А я твой истинный. Так это работает.

— Что именно работает?

Он продолжал держать меня за руки.

— Волк знает, — заявил он. — Он тебя сразу выбрал. Я не понял сразу, потому что ты ружье держала. Трудно думать, когда на тебя целится любимая женщина.

Я высвободила одну руку и прижала пальцы к виску.

— Хорошо. Допустим, твой питомец решил, что я какая-то истинная. Это что вообще означает? Миллионеры так всех женщин называют, которых хотят затащить в постель?

Костя оскорбленно выпрямился.

Почти выпрямился. Левая сторона почему-то осталась ниже правой.

— Нет! Истинная одна. На всю жизнь. Без нее плохо жить. Тяжело-о.

— Насколько плохо?

— Очень.

— Исчерпывающе.

— Жить без тебя не могу, — сказал он и икнул. — Вот.

Я замолчала.

Он тоже замолчал. Правда, только потому, что потерял равновесие и был занят тем, что пытался не упасть на меня.

— Ты сейчас пьян, — напомнила я.

— Да.

— Очень пьян.

— Тоже да.

— Завтра ты половину этого не вспомнишь.

— Я записал.

Он снова достал телефон, посмотрел на черный экран и растерянно нахмурился.

— Не записал…

— Костя…

— Я все запомню. Я тебя всегда помню. Утром просыпаюсь — ты. На работе сижу — ты. Еду — ты. Закрываю глаза — опять ты. Даже когда пытаюсь думать про бетон, там ты стоишь и говоришь, что фундамент сделан неправильно.

— А он сделан неправильно?

— Уже неважно! — возмутился Костя. — Я объясняю, что люблю тебя, а ты про фундамент!

Я уставилась на него.

Он тоже уставился на меня.

Потом медленно моргнул.

— Что ты сейчас сказал?

— Про фундамент?

— После фундамента.

Костя задумался. Было видно, как мысль бродит где-то внутри, натыкается на стены, разворачивается и снова ищет выход.

— Что ты его сделала неправильно?

— Я вообще ничего не делала!

— Тогда хорошо.

— Ты сказал, что любишь меня.

Он замер.

На лице появилось почти трезвое выражение ужаса.

— Сказал?

— Сказал.

— Вот че-е-е-ерт.

Я невольно усмехнулась.

— Я хотел сделать это красивее. С цветами. И без… — Он посмотрел на себя. — Без этого всего. Надо было встать на колено.

Он тут же попытался опуститься на одно колено, промахнулся и чуть не свалился с крыльца. Я снова поймала его за плечо.

— Никуда не вставай! Просто стой. Хотя нет, лучше сядь.

— Я люблю тебя, — упрямо повторил он, пока я усаживала его обратно. — Вот. Второй раз уже лучше получилось. Без фундамента.

У меня внутри что-то сжалось.

Очень хотелось напомнить себе, что он пьян. Что завтра ему будет стыдно. Что все это может оказаться временным, пьяным помешательством или очередной попыткой добиться своего. Только Костя сейчас выглядел совсем не как человек, который что-то продумывает. Он даже собственные ноги не контролирует, куда уж ему сложные планы.