— От вас спасибо будет?

Я прищурилась.

— Вы опасно близки к тому, чтобы все испортить.

— Я просто уточнил.

— Будет. Но маленькое. Такое очень сдержанное, почти незаметное. Спасибо.

Он улыбнулся. А у меня почему-то в груди стало теплее, и я немедленно разозлилась на собственный организм. Потому что организм, судя по всему, решил не советоваться со мной по важным вопросам.

На следующий день он приехал снова. На этот раз с электриком. Я встретила их у калитки с кружкой чая и лицом человека, которому очень хочется сказать «я так и знала», но пока не хватает доказательств. Электрик оказался сухим седым мужчиной по имени Борис, который за пять минут осмотрел мой щиток, покачал головой так печально, будто хоронил близкого родственника, и сообщил, что проводка у меня «держится на удаче и отборном мате». Константин стоял рядом и молчал. Вот это молчание меня бесило больше, чем любые комментарии. Потому что я прекрасно видела: ему хочется сказать, что я живу в аварийной коробке, но он держится.

— Даже не начинайте, — предупредила я, когда Борис ушел смотреть розетки в кухне. — Я знаю, что проводка старая. Я собиралась заняться этим после крыши, холодильника, налогов и когда-нибудь после внезапного наследства от неизвестной богатой тетушки.

— Я ничего не сказал.

— Ваше лицо за вас уже все сказало.

— Я стараюсь держать лицо нейтральным.

— Плохо стараетесь. У вас на лбу прямо написано: «Как эта женщина еще не спалила дом вместе с собой».

Он посмотрел на меня внимательно, и в этот раз улыбки не было.

— Я подумал не совсем это. Я подумал, что вам не стоит здесь одной разбираться с такими вещами.

Я уже открыла рот, чтобы огрызнуться, но слова застряли. Потому что сказал он это не свысока. Без привычного давления. Почти тихо. И именно поэтому стало неуютно.

— Я привыкла одна, — ответила я после паузы. — Это не значит, что мне нравится, просто так проще. Никому ничего не должна, ни перед кем не оправдываюсь, никто потом не говорит, что без него я бы пропала.

— Я не собираюсь говорить, что вы бы без меня пропали.

— А что собираетесь?

Он помолчал, потом ответил честно:

— Пока не знаю. Учусь формулировать так, чтобы вы не схватились за молоток.

Я не выдержала и рассмеялась. Не громко, не долго, но все-таки. И он посмотрел на меня так, будто этот смех стоил ему всех привезенных досок вместе с электриком.

Дальше все пошло еще страннее. Константин стал появляться почти каждый день. То с материалами, то с каким-то мастером, то с пакетами продуктов, которые он ставил у кухни с видом человека, совершившего обычное бытовое действие, а не вторжение в чужой холодильник. Я каждый раз возмущалась. Подробно, с выражением. Объясняла, что я не голодаю, не разваливаюсь и не нуждаюсь в патронаже богатого застройщика. Он слушал, иногда отвечал, иногда молча разгружал пакеты, а однажды вообще сказал, что спорить со мной до ужина опасно, потому что я становлюсь кровожадной, если вовремя не поем. И самое ужасное — оказался прав.

— Вы сейчас пытаетесь купить меня сыром, мясом и клубникой? — спросила я однажды, разбирая очередной пакет на кухонном столе. — Потому что предупреждаю сразу: схема сомнительная. Сыр хороший, конечно, но дом мне дороже.

— Я не покупаю вас едой, — ответил он, стоя в дверях кухни и наблюдая, как я достаю из пакета упаковку дорогущего кофе. — Я привез продукты, потому что видел ваш холодильник.

— Мой холодильник — личность. Пожилая, шумная, но многоуважаемая.

— Он издает звук, будто собирается взлететь.

— У него мечта стать космонавтом.

— У него компрессор на последнем издыхании.

— Вот видите, опять вы за свое. Нормальный человек сказал бы: «Виталина, может, вам помочь с холодильником?» А вы смотрите так, будто уже мысленно заказали новый и выбрали доставку.

Он немного виновато отвел взгляд.

Я застыла.

— Константин.

Он молчал.

— Только не говорите, что вы уже заказали мне холодильник.

— Я не буду говорить.

— Потому что не заказали?

— Потому что вы попросили не говорить.

Я закрыла глаза и медленно вдохнула.

— Вы невозможны.

— Это вы мне уже говорили.

— Значит, повторение необходимо. Для закрепления материала.

Мы спорили, ругались, цеплялись друг к другу за каждое слово, но что-то между нами все равно менялось. Я не хотела это признавать. Очень не хотела. Но каждый раз, когда за окном слышалась его машина, я уже не хваталась за молоток сразу. Иногда сначала поправляла волосы. Один раз даже сменила домашнюю футболку на нормальную, а потом десять минут убеждала себя, что это просто потому, что старая была в пятнах от томатного соуса. Врать себе оказалось делом неприятным, особенно когда зеркало все видит.

В тот вечер он приехал один и без пакетов. Я как раз стояла у сарая и пыталась запустить старую газонокосилку, которая работала по настроению и, кажется, считала себя царской особой. Константин молча подошел, посмотрел на мои попытки дернуть шнур, потом на меня. Я сразу подняла палец.

— Нет. Даже не думайте. Я сама.

— Я вижу.

— Это не значит, что надо стоять рядом и смотреть, как я позорюсь.

— Я не считаю, что вы позоритесь. Я считаю, что эта штука ненавидит всех людей, независимо от пола и характера.

Я фыркнула, но шнур все-таки дернула еще раз. Газонокосилка кашлянула, дернулась и снова умерла. Я выпрямилась, чувствуя, как от усилия ноет рука, как рубашка неприятно липнет к спине, и как щеки горят не только от жары. Константин стоял рядом, руки в карманах, и смотрел не на косилку. На меня. Слишком внимательно. Без привычной насмешки. Без давления.

— Что? — спросила я, чтобы хоть что-то сказать.

— Ничего.

— Вот это ваше «ничего» звучит как начало проблемы.

Он сделал шаг ближе. Медленно, чтобы я могла отступить, если захочу. Я не отступила. Не знаю почему. Может, потому что устала. Может, потому что за последние дни слишком привыкла к его присутствию во дворе. Может, потому что он больше не лез напролом, и именно это почему-то сбивало меня сильнее всего.

— Я хотел сказать, что больше не буду говорить с вами о продаже дома, — произнес он тихо. — По крайней мере, пока вы сами не захотите поднять эту тему.

Я смотрела на него, не сразу понимая, в чем подвох.

— А если я никогда не захочу?

— Значит, не захотите.

— И что, вы просто так отступите?

— Нет, — сказал он честно. — Я не умею просто так отступать. Но я попробую не давить на вас так, как давил раньше.

Вот это было хуже любой манипуляции. Потому что на честность у меня не было готового оружия. Против угроз были вилы. Против волка — ружье. А против мужчины, который стоит в моем дворе, смотрит прямо и говорит, что будет учиться не давить, у меня ничего не было.

— Вы странный, — сказала я наконец.

— О, это же почти комплимент.

Я улыбнулась раньше, чем успела себя остановить, и тут же отвернулась к газонокосилке, будто она была самым важным предметом на земле. Константин подошел ближе, взялся за ручку рядом с моей рукой, и на секунду наши пальцы почти соприкоснулись. Я резко убрала ладонь, он тоже остановился, и между нами снова поднялось то самое напряжение, от которого становилось жарче, чем от июньского вечера.

— Можно? — спросил он.

Одно простое слово. Наконец-то.

Я посмотрела на него, потом на косилку, потом снова на него.

— Можно. Но если она заведется с первого раза, я вас возненавижу.

Он взялся за шнур, дернул, и газонокосилка завелась сразу.

Константин повернул голову и очень осторожно, почти мирно сказал:

— Я готов принять вашу ненависть.

Я медленно подняла с земли молоток, который лежал у сарая после очередной моей попытки что-то починить.

— А я готова выразить ее в материальной форме.

Костя

Я понял, что влип, в тот момент, когда начал замечать ее во всем и везде. Это звучало глупо, особенно для человека моего возраста, положения и количества проблем в ежедневном расписании. У меня были подрядчики, инвесторы, совещания, юристы, согласования, строительные площадки в трех городах и телефон, который звонил так часто, что иногда хотелось выбросить его в ближайшее озеро. Нормальному человеку в такой ситуации некогда думать о женщине, но мне оказалось очень даже есть когда.