Я усмехнулся раньше, чем успел себя остановить.

Андрей рядом очень медленно отвернулся к окну, явно делая вид, что его вообще здесь нет.

— Поезжай пока на объект, — сказал я, открывая дверь машины.

— А вы?

— А я поговорю с очень гостеприимной женщиной.

— Она выглядит так, будто сейчас кинет в вас лопатой.

Я посмотрел на Виталину.

Она стояла посреди двора, уперев руки в бока, и смотрела на меня так недружелюбно, что где-то глубоко внутри волк неожиданно довольно шевельнулся.

Зараза.

— Не кинет, — сказал я спокойно. — Пока что.

И пошел к ее калитке.

Виталина

Черная машина остановилась у моего забора как раз в тот момент, когда я почти убедила себя, что этот день еще можно спасти.

После утреннего визита Константина я, конечно, не успокоилась. Я вообще не из тех людей, которые могут спокойно попить чай после того, как к ним под калитку приехал дорогой мужчина, сказал «я тут у вас всё вокруг выкупил, будьте добры освободить территорию». Но у меня был дом, грядка, кривое ограждение вокруг пионов и доска, которую надо было убрать в другое место. Поэтому я честно пыталась переключиться на работу руками, потому что, как показывает практика, если женщина с ипотекой и лишним весом начинает много думать, ей срочно надо дать молоток, гвозди и что-нибудь сломанное. Иначе она начнет мысленно составлять завещание всем, кто её бесит.

Я как раз держала эту проклятую доску на весу, и пыталась второй рукой попасть молотком по гвоздю, а не по собственному пальцу, когда услышала знакомый звук машины. Не просто машины даже, а вот этого уверенного дорогого шуршания шин по гравию, будто автомобиль тоже считал себя важнее всех на улице. Я застыла, медленно повернула голову к дороге и увидела его. Точнее, сначала машину. Потом открылась дверь, и из нее вышел сам Константин Орлов, свежий, собранный, в идеально сидящем костюме, с таким спокойным лицом, будто бы утром мы не выяснили, что я не продаюсь, а просто договорились продолжить приятную беседу после обеда.

Доска, конечно, в этот момент решила, что хватит ей терпеть моё любительское строительство, и съехала вниз. Я успела придержать её коленом, но всё равно вляпалась сапогом в мягкую землю у грядки, и каблук резинового сапога с противным чавканьем ушёл глубже, чем мне бы хотелось. Прекрасно. Вот именно так и надо встречать богатого застройщика.

— Вы не вовремя, — сказала я громко, даже не дожидаясь, пока он подойдет к калитке. — Хотя, если честно, для вашего появления вообще не существует подходящего времени. Разве что никогда.

Он остановился у забора, посмотрел сначала на меня, потом на доску, и на секунду в его глазах мелькнуло что-то подозрительно похожее на веселье.

— Я смотрю, вы заняты, — сказал он спокойно. — Если нужно, могу подождать, пока вы закончите с… ремонтом оборонительных сооружений.

Я выдернула сапог из грязи, едва не потеряв его, и поставила молоток на доску так выразительно, что любой нормальный человек счел бы это предупреждением. Константин Орлов, видимо, к нормальным людям не относился.

— Не надо ждать. Уезжайте сразу, и мы оба сэкономим время. Я — свое, вы — свое драгоценное, наверняка расписанное по минутам, где между «купить чужой дом» и «испортить женщине настроение» у вас стоит кофе с инвесторами.

Он открыл калитку.

Без спроса.

И вот тут у меня внутри очень нехорошо потеплело. Не в романтическом смысле, разумеется. В смысле «сейчас кто-то доиграется». Он вошел во двор так, будто действительно имел на это право: спокойно, уверенно, без суеты. Остановился в нескольких шагах от меня, сунул руки в карманы брюк и окинул взглядом участок. Не так, как утром, когда оценивал. Сейчас внимательнее. На дом посмотрел, на крыльцо, на сарай, на яблоню, на мою грядку, которая держалась на честном слове и женской злости. И почему-то от этого осмотра мне стало куда неприятнее, чем от его слов.

— Виталина, — начал он тем самым ровным голосом, от которого, наверное, половина его подчиненных сразу выпрямляла спину, — я приехал не ругаться. Я приехал объяснить вам ситуацию без лишней дипломатии, потому что утром, кажется, мы друг друга не услышали. Вы воспринимаете мой интерес к участку как личное нападение, хотя это рабочий вопрос. Есть проект. Есть утвержденные сроки. Есть люди, которые уже продали свои участки и ждут завершения сделки. Ваш дом сейчас стоит в той точке, без которой нам придется менять весь объект.

Я молча смотрела на него и чувствовала, как пот стекает между лопаток. От жары, от злости, от того, что он говорил вроде бы спокойно и даже логично, но в каждом его слове всё равно сидело это противное «согласитесь уже и не мешайте взрослым людям работать». Я сняла перчатку, откинула выбившуюся прядь волос со лба и постаралась ответить таким же спокойным голосом, хотя внутри уже начинала рокотать злость.

— Константин, я тоже попробую без лишней дипломатии. У вас проект, сроки, люди, деньги и, вероятно, много красивых папок с печатями. У меня дом. Один. Мой. Купленный не для перепродажи, не для спекуляции, не чтобы удачно встать вам поперек планировки, а чтобы жить. И вот в этом месте ваши сроки перестают быть моими проблемами. Я понимаю, что для вас это неприятно, но я не обязана бросать свою жизнь только потому, что кому-то где-то удобнее нарисовать торговый центр именно на моей земле.

Он слушал внимательно, и от этого тоже становилось не легче. Лучше бы перебивал. С хамами проще. А он стоял и давал мне говорить, будто действительно хотел понять, где именно у меня кнопка, на которую надо нажать.

— Вы говорите так, будто я предлагаю вам выйти на улицу с пакетом вещей, — произнес он после паузы. — Я не забираю у вас дом бесплатно. Я предлагаю сумму, за которую вы сможете купить гораздо лучшее жилье. Не старый дом, где вам приходится самой чинить забор и таскать доски, а нормальный коттедж, квартиру, что угодно. Я могу включить компенсацию за переезд, ремонт, юридическое сопровождение. Вы не потеряете в качестве жизни.

Я даже улыбнулась. Улыбка получилась такая, после которой нормальные люди обычно делают шаг назад. Но Костя всё ещё стоял на месте.

— Вот вы сейчас сказали «качество жизни», и я прям сразу поняла, что мы с вами из разных вселенных. Потому что для вас качество жизни — это квадратные метры, ремонт, документы и удобная транспортная развязка. А для меня — проснуться утром и выйти вот сюда, в свой двор, где у меня пионы, яблоня и сарай, который бесит меня, но он всё равно мой. Понимаете разницу? Или у вас в голове на слове «мой» сразу появляется договор купли-продажи?

Он сжал челюсть.

— Вы упрямитесь из принципа.

— Я не продаю из принципа. Упрямлюсь я сейчас исключительно потому, что вы стоите в моем дворе, куда вошли без приглашения и рассказываете, как мне будет лучше.

— Потому что, вам действительно будет лучше. Через пару месяцев здесь начнется активная подготовка. С утра до вечера техника, шум, рабочие, пыль, временные ограждения. Вы думаете, что сможете сидеть на крыльце и делать вид, будто ничего не происходит? Не сможете. Это перестанет быть тем тихим местом, за которое вы держитесь.

Вот тут он попал куда надо. Потому что я уже слышала этот гул. Уже видела технику. Уже понимала, что если стройка действительно развернется вокруг, мой тихий двор превратится в остров посреди чужой суеты. Но признавать это перед ним я не собиралась. Пусть даже я устала, пусть рубашка липла к спине, пусть поясница после этих досок уже ныла так, будто мне не тридцать с хвостиком, а девяносто два с богатым жизненным опытом. Я всё равно стояла на своем.

— Тогда я куплю беруши, буду ругаться на рабочих и писать жалобы во все инстанции, где ещё не заблокировали мой номер. У меня, знаете ли, богатая фантазия, когда дело касается сопротивления неприятным мужчинам.

— Вы правда хотите воевать?

— А вы правда думали, что приедете второй раз за день, скажете слово «стройка» таким страшным голосом, и я радостно побегу собирать чемодан?