Он шагнул ближе, и воздух между нами сразу стал плотнее. Я даже сама на себя разозлилась, потому что заметила это слишком отчетливо. Его рост. Плечи. Запах дорогого одеколона, к которому примешивалось что-то странно живое, звериное, едва уловимое. У меня от злости всегда обостряется восприятие, вот правда. Стоит человеку начать меня бесить, и я сразу замечаю у него всё: и пуговицы на рубашке, и щетину, и то, как он смотрит. Очень неудобная особенность, особенно когда человек красивый, а прибить его всё равно хочется.

— Я думал, вы умеете считать, — сказал он уже жестче. — И умеете видеть очевидное. Вы одна. Дом требует вложений. Вокруг скоро будет стройка. Я предлагаю вам деньги, которых хватит на спокойную жизнь без этих бесконечных досок, труб и кредитов. Но вы почему-то воспринимаете это как оскорбление.

— Потому что вы не предлагаете мне спокойную жизнь. Вы предлагаете мне убрать себя с дороги. Просто делаете это красивыми словами, чтобы выглядеть прилично.

Вот после этого он уже не стал прятать раздражение.

— А если я перестану подбирать красивые слова? — спросил он тихо. — Если скажу прямо, что проект всё равно пойдет дальше, с вами или без вас? Что техника уже здесь, люди уже здесь, и каждый день вашего отказа будет делать ситуацию хуже не только для меня, но и для вас? Вы всё равно будете стоять посреди двора и делать вид, что можете остановить это одним своим «не хочу»?

У меня ладони вспотели. Молоток лежал рядом на верстаке. Где-то за забором снова загудела машина, и этот звук лег на нервы так неприятно, что я почувствовала: ещё одно его слово — и я действительно сорвусь.

— Знаете, Константин, — сказала я медленно, стараясь не повышать голос, — у меня в жизни уже был мужчина, который очень любил объяснять мне, что я всё равно сделаю так, как ему удобно. Тоже говорил спокойно. Тоже делал вид, что лучше знает, где мне жить, как мне выглядеть и сколько места я имею право занимать. Так вот, я от него ушла. Дом купила. Забор, видите, почти починила. Поэтому, если вы сейчас рассчитываете, что я испугаюсь вашего «всё равно», то вы сильно ошиблись адресом.

Он замер.

Не ожидал, кажется, такого откровения.

И на секунду мне даже показалось, что сейчас он скажет что-то нормальное. Человеческое. Может, отступит, может, хотя бы поймет, куда наступил.

Но он, видимо, тоже был упрямый до одури.

— Тогда тем более странно, что вы так цепляетесь за место, которое скоро превратится в источник проблем, — произнес он уже ровнее. — Рано или поздно вы всё равно уедете отсюда. Просто сейчас вы можете сделать это на своих условиях.

Вот всё.

Вот именно здесь он перегнул палку.

Я несколько секунд смотрела на него, а потом молча развернулась и пошла к сараю. За спиной он что-то сказал, кажется, мое имя, но я не стала отвечать. У стены, рядом со старой лейкой и мешком с песком, стояли вилы. Большие, широкие, тяжелые. Четыре зубца, ручка отполирована временем и моими руками, потому что в прошлом году я ими целину поднимала и потом три дня чувствовала мышцы в таких местах, о существовании которых раньше только подозревала.

Я взяла вилы, развернулась и пошла обратно.

Костя сначала смотрел на меня без понимания. Потом его взгляд опустился на вилы. Потом снова поднялся к моему лицу. И вот это было прекрасно. Потому что впервые за всё время на его лице появилось не раздражение, не уверенность и не это деловое «сейчас мы всё решим», а нормальное человеческое осознание: возможно, он правда достал не ту женщину.

— Виталина, — сказал он осторожнее, чем до этого, — положите вилы. Мы взрослые люди, и я не думаю, что вы всерьез собираетесь угрожать мне сельхозинвентарем посреди собственного двора.

— А я не думаю, что взрослый человек должен дважды за день приходить к женщине и рассказывать, что она всё равно уедет из своего дома, но вы же как-то справляетесь со своими странными решениями, — ответила я и сделала шаг вперед. — Так что не будем обесценивать чужие методы ведения переговоров.

Он отступил не сразу. Сначала, конечно, попытался удержать позицию. Стоял, упрямо смотрел на меня, будто хотел проверить, где у меня предел. А предела у меня уже не было.

— Вы понимаете, как это выглядит? — спросил он, всё же делая шаг назад, когда я приблизилась ещё на пару шагов. — Я пришел обсудить сделку, а вы идете на меня с вилами. Это уже не спор, это какой-то деревенский суд без адвокатов.

— Очень жаль, что вам не нравится местный сервис. Можете оставить отзыв у калитки, если успеете выйти без повреждений.

— Вы сейчас пытаетесь меня напугать?

— Нет, Константин. Я сейчас пытаюсь быть предельно понятной. Слова «нет» вам не хватило. Объяснения про дом тоже. Личная история, которую я вообще не обязана была рассказывать, тоже как-то мимо прошла. Поэтому вот. Визуальное сопровождение.

Я снова шагнула вперед.

Он отступил.

И именно в этот момент его дорогой ботинок зацепился за старое металлическое ведро, которое я утром притащила к грядке и, конечно, забыла убрать, потому что дом — это не только яблони и романтика, но ещё миллион предметов, о которые в нужный момент может споткнуться наглый мужик.

Костя качнулся назад. Попытался удержаться, взмахнул рукой, посмотрел на меня с таким недовольным изумлением, будто это я лично подложила ему ведро под ногу, а потом всё-таки рухнул прямо в мокрую грязь у клумбы.

Я остановилась.

Он сидел на земле.

В дорогом костюме.

В грязи.

С лицом человека, который ещё вчера, возможно, верил в порядок мироздания, а сегодня познакомился со мной.

Я пыталась держаться.

Честно.

Но выдержала секунды две.

Потом меня всё-таки прорвало. Я рассмеялась так громко, что на соседней яблоне вспорхнули птицы, а из-за забора один рабочий даже обернулся. Смеяться с вилами в руках вообще неудобно, особенно когда живот мешает согнуться красиво, но я справилась. Уперлась свободной рукой в бок, с трудом вдохнула и кое-как выдала:

— Простите… нет, хотя нет, не простите. Это было лучшее, что случилось со мной за весь день. Вы так эффектно вошли в мой двор, что ведро, видимо, решило восстановить баланс вселенной.

Костя медленно поднялся. Посмотрел на свои брюки. Потом на меня. И к моему удивлению, не заорал, не начал угрожать юристами, не вызвал охрану и даже не сказал ничего оскорбительного. Просто стоял, весь такой дорогой и испачканный, и смотрел на меня уже совсем иначе. Злее, да. Но при этом внимательнее. Словно я перестала быть неудобной хозяйкой участка и превратилась в задачу, которую ему почему-то стало интересно решать лично.

Смех у меня сам собой закончился.

Я подняла вилы чуть выше, чтобы он не забывал, в каком жанре у нас сейчас разговор.

— Либо ты сейчас разворачиваешься, садишься в свою красивую машину и уезжаешь, — сказала я уже спокойно. — Либо я проверю, сколько дыр можно сделать в одном наглом мужике, который слишком высокого мнения о себе. И предупреждаю сразу: я женщина крупная, рука у меня тяжелая, а настроение сегодня скверное.

Он несколько секунд молчал. Потом очень медленно вытер грязную ладонь носовым платком, который, кажется, стоил дороже моих сапог, и криво усмехнулся.

— Вы невозможная женщина, Виталина.

— Зато доходчиво объясняю.

— Доходчиво, — согласился он, глядя мне прямо в глаза. — Местами травмоопасно, но спорить не буду.

— Вот и славно. Значит, обучение всё-таки идет.

Он сделал шаг назад. Потом ещё один. Уже осторожно, посматривая под ноги, и я чуть не улыбнулась снова, потому что вид Константина Орлова, который проверяет, нет ли рядом ещё одного враждебного ведра, грел мне душу почти так же сильно, как мысль о свежих булочках к чаю.

У калитки он остановился.

— Я вернусь, — сказал он.

Не громко. Без угрозы в голосе. Скорее как обещание человека, который ещё не закончил.

Я вскинула подбородок, крепче сжала древко вил и улыбнулась так широко, что у меня даже щеки заболели.