Виталина

Утро было хорошее. Вот прям то самое утро, за которое я год назад готова была продать душу любому подозрительному существу, если бы оно гарантировало мне вот этот запах влажной земли, тишину, яблоню под окном и отсутствие чужих воплей за стенкой.

Я стояла посреди двора в старых серых штанах, растянутой клетчатой рубашке и резиновых сапогах, потому что ночью опять прошел дождь, а моя гениальная идея «сейчас быстренько пересажу пионы» закончилась тем, что я уже полчаса ковырялась в клумбе по локоть в грязи. Короткие волосы, собранные в пучок, давно выбились, спина ныла, и если бы кто-то сейчас сфотографировал меня со стороны, вышел бы очень вдохновляющий плакат на тему: «Вот что ипотека делает с женщиной после тридцати».

Но мне все равно было хорошо.

Потому что это был мой дом.

Мой.

Не съемная квартира с хозяйкой, которая приходила проверять пыль на шкафах. Не комната, где бывший однажды заявил, что я «слишком много места занимаю». Не очередная временная точка, где нельзя привыкать к обоям, потому что все равно скоро съедешь.

А мой соственный дом.

Небольшой, старенький, местами кривоватый, с покосившимся сараем и забором, который я уже третий месяц собиралась нормально покрасить, но каждый раз находила тысячу причин этого не делать. Потому что сначала надо было поменять трубы. Потом крышу над верандой. Потом внезапно выяснилось, что холодильник доживает последние дни и гудит так, будто внутри него заперли маленький трактор.

Но даже с этим всем здесь было спокойно.

Я воткнула лопату в землю, выпрямилась и шумно выдохнула, чувствуя, как футболка под рубашкой липнет к спине. Жарко уже с самого утра, а ведь еще даже девяти нет. Отлично. Сейчас еще комары проснутся, и будет полный набор деревенского счастья.

Я подняла с земли пакет с удобрением, попыталась донести его до грядки и почти сразу тихо выругалась себе под нос.

— Да чтоб тебя… кто вообще придумал продавать землю мешками по двадцать пять килограмм? Мужчины? Конечно мужчины. Им же кажется, что женщина обязана быть либо феей, либо грузчиком.

Пакет плюхнулся рядом с клумбой, а я уперлась руками в колени, пытаясь отдышаться. Нет, серьезно, когда покупаешь дом, никто почему-то не говорит, что половину времени ты будешь либо таскать что-то тяжелое, либо искать деньги на то, чтобы это тяжелое таскал кто-то другой.

Я уже собиралась вернуться к пионам, когда услышала странный звук.

Низкий гул.

Сначала далекий, потом все ближе.

Я нахмурилась, вытерла грязные руки о штаны и пошла к калитке. И чем ближе подходила, тем сильнее у меня внутри поднималось неприятное чувство. Потому что звук был слишком громкий для обычной машины. А потом я вышла за забор и увидела технику.

Большую.

Тяжелую.

Очень дорогую на вид.

За ней — еще машины. Люди. Какие-то мужики с папками. Геодезисты. Рабочие. Один вообще стоял с дроном и что-то снимал.

Я медленно потерла глаза.

Потом еще раз.

Нет, я, конечно, знала, что соседние участки давно продавались. Тетя Нина через дорогу еще зимой говорила, что здесь кто-то собирается строить «что-то элитное». Но я почему-то представляла это очень абстрактно.

Я стояла, скрестив руки на груди, и смотрела, как какой-то мужчина в дорогом костюме спокойно обсуждает что-то с рабочими. Высокий. Темный. Очень собранный. Даже отсюда было видно, что человек привык, чтобы его слушались быстро и желательно без тупых вопросов.

И почему-то именно такие мужчины раздражали меня особенно сильно.

Наверное, потому что у них всегда такой вид, будто мир — это просто длинный список задач, которые надо купить, продавить или подписать.

Он повернул голову в мою сторону.

Я даже с такого расстояния почувствовала этот взгляд. Спокойный. Оценивающий. Без наглости, но с каким-то внутренним ощущением власти, от которого мне сразу захотелось закрыть калитку и показать ему средний палец.

Мужчина что-то сказал своему собеседнику и пошел ко мне.

Я мысленно вздохнула.

Сейчас начнется.

Он остановился у забора, и первое, что я заметила вблизи — он очень большой. Не толстый, не перекачанный, а именно большой. Высокий, широкоплечий, в дорогом черном костюме и светлой рубашке, которая выглядела так, будто ее гладил отдельный специально обученный человек.

На фоне моего двора, сапог и пакета с удобрением он смотрелся примерно как владелец нефтяной компании, случайно телепортировавшийся на дачу к женщине, которая только что ругалась с пионами.

— Доброе утро, — сказал он спокойно.

Голос у него был низкий, ровный и очень уверенный. Такой голос обычно бывает у людей, которые не орут, потому что им не просто надо.

— Пока не уверена, — ответила я. — Но есть подозрения, что вы сейчас все испортите.

Уголок его рта чуть дернулся.

— Константин Орлов.

— Поздравляю.

Он несколько секунд смотрел на меня так, будто пытался понять, я сейчас хамлю или просто разговариваю в своей обычной манере.

Спойлер: и то и другое.

— Я владелец компании, которая выкупила соседние участки, — все-таки продолжил он. — Мы начинаем строительство торгово-развлекательного комплекса.

— Очень за вас рада.

— А я пока не очень, — сказал он спокойно. — Потому что ваш участок оказался посреди проекта.

Я медленно кивнула.

— И?

— И я хотел бы обсудить возможность выкупа вашего дома.

Вот оно.

Началось.

Я облокотилась на калитку и посмотрела на него внимательнее. Красивый, гад. Прям вот неприятно красивый. Темные волосы, жесткое лицо, спокойный взгляд. Из тех мужчин, которым не надо ничего доказывать, потому что они и так уверены, что все получат.

И, наверное, большинство женщин на моем месте уже растеклось бы лужицей от его вежливого голоса и дорогих часов.

А меня почему-то это только сильнее бесило.

— Нет, — сказала я.

Он даже не удивился.

— Возможно, вы не совсем понимаете сумму, которую я готов предложить.

— Возможно, вы не совсем понимаете слово «нет».

Вот теперь в его взгляде мелькнуло что-то живое. Не злость пока. Скорее интерес.

— Хорошо, — сказал он. — Давайте иначе. Назовите свою цену.

— Она мне не нужна.

— Всем нужна цена.

— Нет, — покачала я головой. — Всем нужен дом. Просто некоторые это понимают поздно.

Он скользнул взглядом по двору, по старому забору, по дому с облупившейся краской на веранде.

— Вы правда хотите остаться здесь? — спросил он уже иначе. — Среди стройки? Здесь через несколько месяцев будет шум, техника, рабочие. Это перестанет быть тихим местом.

— А это уже моя проблема.

— Я предлагаю вам очень хорошие деньги.

— А я все равно не хочу продавать.

Он сунул руки в карманы брюк и чуть склонил голову набок.

— Почему?

И вот это «почему» прозвучало неожиданно нормально. Без издевки. Без снисходительности. Как будто ему правда интересно.

Я вздохнула.

Потом посмотрела на свой дом.

На старую качелю под яблоней. На веранду, которую сама красила стоя на табуретке и матерясь через каждые пять минут. На клумбу, где пионы все-таки прижились, хотя я трижды была уверена, что угробила их окончательно.

— Потому что это мой дом, — сказала я спокойно. — И я не хочу его продавать.

Он молчал несколько секунд.

Смотрел на меня очень внимательно.

И меня вдруг посетила странная мысль, что он вообще не привык слышать такие ответы.

Не «я подумаю».

Не «сколько дадите».

Не «может быть».

А просто — нет.

Где-то за его спиной загудела техника. Кто-то крикнул рабочим. Ветер качнул ветки яблони над моей головой, и на землю посыпались мелкие листья.

— Вы влезли в ипотеку ради этого дома? — неожиданно спросил он.

Я прищурилась.

— А вы сейчас пытаетесь меня психологически анализировать или просто собираете досье на упрямую женщину?