Широкой.

Знакомой.

В дорогой, но уже не идеальной рубашке.

Константин Орлов стоял у моего забора с досками.

С досками, чтоб его!

Я несколько секунд просто смотрела, как он молча вытаскивает из машины какие-то материалы, ставит их возле калитки, потом оглядывает мой покосившийся забор с таким выражением лица, будто нашел личное оскорбление в виде кривого штакетника. Потом он достал из багажника ящик с инструментами.

Я даже нож, от шока, отложила.

Потому что одно дело — целовать женщину без спроса. Другое — приходить к ней чинить забор без разрешения. Это, может, даже наглее.

Я вышла на крыльцо, вытерев руки о полотенце, и остановилась, скрестив руки на груди. Он меня услышал, но сразу не повернулся. Специально, наверное. Дал мне секунду оценить масштаб преступления. А преступление было серьезное: у калитки лежали новые доски, аккуратные, ровные, явно купленные там, где древесину выбирают люди с деньгами и чувством превосходства.

— Я даже боюсь спросить, — сказала я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри уже все приготовилось к новому бою, — вы это сейчас что делаете? Потому что если это попытка тайно снести мой забор и поставить вместо него рекламный щит вашего торгового центра, то начну кричать сразу, без предварительных замечаний.

Он наконец повернулся. На щеке у него, кажется, еще оставался слабый след от моей пощечины, и я очень постаралась не смотреть туда слишком долго. Получилось плохо.

— Я чиню ваш забор, — сказал он ровно. — Точнее, собираюсь чинить. У вас три секции держатся на честном слове, один столб прогнил у основания, а калитка скрипит так, что ночью ее слышно за полквартала. Если вы собираетесь продолжать оборону участка, оборонительные сооружения должны быть в нормальном состоянии.

Я открыла рот, закрыла, потом снова открыла, потому что ответов было слишком много, и все они толкались одновременно. С одной стороны, хотелось сказать спасибо, потому что забор действительно держался на моем упрямстве, двух ржавых петлях и молитве строительным богам. С другой — благодарить Константина Орлова за самовольный ремонт было выше моих сил.

— То есть вчера вы меня поцеловали, сегодня решили починить забор, а завтра что? Привезете мне рассаду, чтобы окончательно втереться в доверие? Или это у вас новая тактика переговоров: сначала стресс, потом бытовая забота, потом я такая растроганная подписываю документы и дарю вам дом вместе с яблоней?

Он смотрел на меня долго. Не улыбался. в духе «вы все усложняете», а он просто стоял возле моего забора, с рулеткой в руке, и выглядел уставшим. Не жалким, нет. Константин Орлов, кажется, даже если бы лежал лицом в канаве, все равно смотрелся бы так, будто это канава виновата. Но сейчас в нем действительно было что-то другое.

— Я не собираюсь сегодня говорить о продаже, — сказал он наконец. — И не собираюсь оправдывать то, что сделал вчера. Потому что оправдать это невозможно. Я сорвался. Это не должно было случиться. Вы имеете полное право злиться, орать, выгонять меня и снова бить по лицу, если решите, что первого раза было мало. Но я приехал не за подписью. Я приехал потому, что ваш забор разваливается.

Вот это было уже совсем нечестно.

Потому что если мужчина давит, угрожает и ведет себя как хозяин жизни, с ним все понятно. Его можно ненавидеть, спорить, выставлять за калитку, фантазировать о штрафах за самоуверенность. А если он стоит у тебя во дворе с досками и говорит почти нормально, то у злости сразу сбивается прицел.

Я спустилась с крыльца и подошла ближе, стараясь не смотреть на его руки. Руки у него были хорошие. Большие, сильные, уверенные. И да, я сейчас думала о руках мужчины, который вчера без спроса меня поцеловал, а сегодня принес доски. Великолепно, Виталина. Просто уровень психологической устойчивости как у табуретки с тремя ножками.

— Константин, — сказала я, остановившись рядом с калиткой, — я ценю, что вы внезапно решили познакомиться с человеческими методами общения. Правда. Это заметный прогресс после угроз, волчьих концертов и поцелуя без разрешения. Но вы же понимаете, что я не могу просто стоять и радостно смотреть, как человек, который хочет мой дом, чинит мой забор? У меня от этого в голове слишком много подозрений. Там уже очередь из подозрений, они номерки берут.

— Понимаю, — ответил он. — Поэтому можете стоять рядом и контролировать. Можете критиковать. Можете держать молоток, если вам от этого спокойнее. Но забор я все равно починю.

Я посмотрела на него.

Он выдержал.

Не отвел взгляд.

И это почему-то взбесило меня снова.

— Вы вообще слышите себя? — спросила я уже тише, потому что громко говорить стало бы опасно. — «Я все равно починю». У вас, Константин Орлов, похоже, врожденная аллергия на согласие второго человека. Вы даже помогаете так, будто берете штурмом небольшую крепость. Нельзя просто прийти и решить, что теперь вы полезный. Так не работает.

— А как работает?

Вопрос прозвучал слишком спокойно. Я на секунду растерялась, а потом разозлилась еще сильнее, потому что не люблю, когда меня загоняют в угол нормальными вопросами.

— Работает так: сначала спрашивают. Например: «Виталина, можно я помогу вам с забором?» И я такая стою, думаю, смотрю на вас подозрительно, вспоминаю все ваши вчерашние подвиги, потом, возможно, говорю: «Нет, спасибо, я сама». Вы уходите. Я мучаюсь, ломаю два ногтя, ругаюсь, но сохраняю чувство собственного достоинства. Или, в редком приступе здравомыслия, говорю: «Ладно, помогайте, но без командования». Вот это называется общение.

Он немного помолчал, потом кивнул. Очень медленно. Будто действительно записал где-то внутри.

— Виталина, можно я помогу вам с забором? Без разговоров о продаже. Без командования. Без попыток доказать, что вы не справитесь сами. Просто потому, что он правда разваливается.

Я чуть не сдалась.

Вот почти.

Но вовремя вспомнила, что передо мной не сосед дядя Миша, а миллионер-застройщик с привычкой превращать чужую жизнь в пункт проекта.

— Можно, — сказала я после долгой паузы. — Но я буду смотреть. И если вы начнете вести себя как начальник моего забора, я вас выгоню.

Он коротко выдохнул, и мне показалось, что он чуть расслабился.

— Принято.

Дальше произошло странное. Он действительно начал чинить забор. Без лишних разговоров, без комментариев о том, что я все сделала неправильно, без демонстративного «щас мужик покажет, как надо». Просто достал инструменты и принялся за работу. Сначала я стояла рядом, скептически сложив руки на груди. Потом стало неловко. Потом я ушла за водой, вернулась с кувшином и двумя стаканами, поставила на старую табуретку возле яблони и буркнула, что если он сейчас упадет в обморок от жары, я не потащу его на себе, потому что он тяжелый, а у меня поясница не казенная.

Он посмотрел на стакан, потом на меня, и в этом взгляде было что-то такое, отчего я сразу пожалела о собственной доброте.

— Спасибо, — сказал он просто. — И не переживайте, я постараюсь не падать. После ведра моя репутация и так пострадала достаточно.

Я фыркнула, но улыбку все равно пришлось прятать. Он заметил и ничего не сказал. Молчал, пил воду, потом снова взялся за инструменты. Через час две секции забора уже выглядели почти прилично. Я подносила доски, держала уровень, пару раз ругалась, когда он все-таки пытался сделать по-своему, и в какой-то момент поймала себя на том, что мы работаем вместе почти нормально. Почти. Если забыть, что вчера он меня целовал, позавчера пугал своим волком, а до этого хотел купить мой дом.

Ближе к вечеру он закончил с калиткой. Она перестала скрипеть. Я открыла, закрыла, снова открыла и даже не сразу нашлась, что сказать. Потому что калитка теперь ходила легко, аккуратно, без этого моего привычного «подними и толкни плечом». Это было приятно. Очень. И раздражало именно потому, что приятно.

— Ну? — спросил он, убирая инструменты. — Принимаете работу?

— Не зазнавайтесь. Это всего лишь калитка, а не спасение мира. Но да, теперь она хотя бы не орет на всю улицу, когда я выхожу за хлебом. За это отдельное спасибо от соседей, хотя они об этом еще не знают.