— Не звони. Я же сам приехал.

— Это я помню. Отдельно обсудим утром твои пьяные покатушки.

— Утром поцелуешь?

— Утром ты объяснишь, почему превращаешься в волка.

— А потом поцелуешь?

Я посмотрела на него и поняла, что серьезный разговор сейчас действительно невозможен. Он едва стоял, слова понимал через одно, а его руки снова начали покрываться шерстью. Пытаться получить от него нормальные ответы было все равно что устраивать допрос холодильнику. Холодильник хотя бы не лез целоваться.

— Все, — решила я. — До утра никаких объяснений. Садишься, лежишь и ничего больше не превращаешь.

— Я постараюсь. Но ты та-а-ак близко стоишь.

— И что?

— Волк радуется. Я тоже. Особенно я.

Он снова потянулся ко мне. Я успела отвернуться, и его губы уткнулись в щеку. Костя довольно выдохнул, обнял крепче и, пользуясь тем, что обе мои руки были заняты попыткой отцепить его от себя, начал целовать куда придется: в висок, в волосы, возле уха.

— Прекрати! — Я наконец вывернулась. — Еще раз полезешь, оставлю тебя во дворе вместе с твоим внутренним зоопарком.

— Холодно тут...

— Не холодно, лето на улице.

— Без тебя холодно.

Он сказал это очень серьезно, но через секунду опустил взгляд на остатки рубашки и недовольно потянул ткань.

— И жарко.

— Определись ты уже!

Костя решил проблему самым простым способом и взялся за ремень.

Я еще не успела до конца осознать, что мужчина передо мной оказался оборотнем, зато прекрасно поняла, что сейчас он собирается делать.

— Руки убрал от своих штанов!

— Одежда мешает превращаться. Рвется. Дорогая.

— Поздно переживать. От рубашки уже ничего не осталось.

— Брюки хорошие. Жа-а-алко…

Он снова потянул ремень, а я схватила его за запястье.

— Штаны останутся на тебе.

Костя поднял на меня мутные глаза, потом медленно улыбнулся.

— Можешь сама снять.

— Не могу и не буду!

— Я разрешаю…

— А я себе не разрешаю.

Он задумался над этим, но мысль быстро ушла куда-то в сторону.

— Вита, нам волчат надо делать.

Я крепче сжала его запястье.

— Кого?

— Волчат. Наших. Ма-а-аленьких таких, пушистеньких.

— Сегодня никаких волчат не будет, — сказала я все еще удерживая его руки. — И завтра тоже. Застегни ремень.

— Почему завтра нет?

— Потому что я так сказала.

— А когда?

— Никогда, если ты сейчас же не уберешь руки от своих штанов!

Костя послушно отпустил ремень. Постоял несколько секунд, глядя на меня с пьяной задумчивостью, а потом снова полез к нему, видимо, уже забыв весь разговор.

Я сняла с гвоздя у двери метлу.

Он посмотрел на нее и нахмурился.

— Это лишнее. Волчат нельзя метлой гонять, они же ма-аленькие.

— Эта метла не для волчат.

— Для меня?

— Начинаешь быстро соображать.

Костя поднял обе руки, показывая, что сдается, но резкое движение снова вызвало превращение. Шерсть мгновенно прошла по плечам, лицо изменилось, брюки натянулись на увеличивающемся теле. Еще секунду назад передо мной стоял полураздетый мужчина, а потом огромный волк запутался задними лапами в собственной одежде и боком врезался в стойку с цветочными горшками.

Два горшка рухнули на доски.

Один раскололся сразу. Второй покатился по крыльцу и остановился возле моей босой ноги.

Я закрыла глаза.

Волк осторожно переступил с лапы на лапу.

— Это был хороший горшок, — сказала я. — Новый. Я его весной купила.

Костя прижал уши и попытался поднять уцелевший горшок зубами.

— Не трогай.

Поздно. Раздался хруст, и в пасти у него остался крупный осколок.

Я сжала метлу.

— Выплюнь.

Он выплюнул и виновато посмотрел на меня.

Страх все еще сидел где-то внутри, но нормально бояться человека, который в виде волка путался в собственных лапах оказалось трудно. Кроме того, у меня просто не было времени. Костя опустил морду и заинтересовался рассыпавшейся землей.

— Даже не думай это есть. Во двор. Быстро. Пока от дома еще что-то осталось.

Он развернулся, хвостом снес второй горшок и испуганно метнулся в единственную сторону, где видел свободное место.

В дом.

— Костя, нет!

Пьяный крупный волк плохо понимал слова, особенно когда дверь была открытой. Он проскользнул в прихожую, задел боком вешалку, попытался увернуться от падающих курток и снес обувницу. Я бросилась следом, уже без всяких размышлений о том, насколько правильно преследовать настоящего волка с метлой.

В прихожей Костя запутался в моей куртке. Он мотнул мордой, отправил в полет старый зонт, тот ударился о стену и раскрылся с громким щелчком.

Волк испугался зонта.

Отпрыгнул.

Наступил на обувницу.

Шарахнулся в кухню.

Оттуда сразу донесся грохот.

Когда я вбежала следом, стол уже был сдвинут, стул лежал возле стены, сахарница перевернулась, а дверца нижнего шкафа валялась на полу. Тарелка с пирожками тети Нины стояла на самом краю стола, но каким-то чудом пока держалась.

Посреди всего этого сидел Костя.

Снова человек.

Почти голый, с моей курткой на голове и дверцей шкафа в руках. Он растерянно осмотрел кухню.

— Я все капимси…кписи… возместю!

— Сначала положи дверцу.

Костя наклонился и ухватился за стол. Тарелка с пирожками опасно подпрыгнула. Я бросилась спасать ее, а он тем временем прижал дверцу к груди.

— Костя, просто положи ее и больше ничего не трогай.

Он послушался. Почти. В тот момент, когда дверца коснулась пола, у него появился хвост. Хвост ударил по табуретке, та упала на миску, миска покатилась по полу и врезалась в ножку стола. С полки посыпались две чашки.

Одна разбилась сразу.

Вторая сначала отскочила от края стола, словно решила побороться за жизнь, но все равно упала и тоже разбилась.

Я несколько секунд стояла с тарелкой пирожков в руках и смотрела перед собой.

На моей кухне находился мужчина, который полчаса назад был просто пьяным миллионером. Теперь он оказался волком. Настоящим оборотнем. У него были желтые глаза, когти, темная шерсть, хвост и расстегнутые брюки. За одну ночь он признался мне в любви, сообщил, что я какая-то истинная и разгромил половину дома.

Нормальный человек на моем месте, наверное, уже кричал бы.

Я поставила пирожки подальше и взяла скалку.

— Сейчас ты выйдешь из кухни. Медленно. Не трогая мебель, стены, посуду и меня.

Костя посмотрел на скалку, потом на меня и послушно попятился. По дороге задел плечом холодильник. Тот недовольно загудел, а Костя резко обернулся и прищурился.

— Не смей рычать на холодильник.

— Он первый начал.

— Это холодильник. Он так работает.

Костя положил ладонь на дверцу и клятвенно пообещал, что купит мне новый. Большой, серебряный, с двумя дверями и льдом. Потом решил заодно заменить кухню, проводку, крышу и весь дом, но вовремя вспомнил, что дом я менять запрещала. Поэтому предложил отремонтировать этот, оставить забор и избавиться только от калитки, потому что она сегодня плохо его впускала.

Все это он говорил долго, сбивчиво, периодически забывая слова и отвлекаясь на собственный хвост. Я не перебивала. Во-первых, после увиденного мне требовалось время, чтобы снова начать нормально думать. Во-вторых, пока он разговаривал с холодильником, он хотя бы ничего не ломал и не лез ко мне с поцелуями.

Потом Костя замолчал, опустил голову и уже тише сказал:

— Хочу, чтобы у тебя все было. Чтобы ты не таскала тяжести, не чинила ничего, не считала деньги. Ты можешь. Я знаю. Но не должна.

Скалка в моей руке медленно опустилась.

— Мне не нужны десять домов, — ответила я. — И твои деньги тоже не нужны. Мне надо, чтобы ты перестал решать за меня. А еще чтобы утром объяснил, как ты только что стал волком и почему раньше ничего не сказал.

— Боялся.

Я посмотрела на него.

Он стоял, покачиваясь, с одной человеческой рукой, второй покрытой шерстью, и виновато рассматривал пол.