Алтарь, украшенный белыми розами и ветвями омелы, сиял в свете дюжины свечей. На нём лежала старинная книга в кожаном переплёте, окованном серебром, и стояли два венчальных венца — сплетённые из дубовых ветвей и белых цветов, перевитые золотыми нитями. Рядом, на серебряном подносе, покоились обручальные кольца.

Гости, числом около полусотни, заполнили часовню до отказа. Те, кому не хватило места на скамьях, стояли вдоль стен, закутанные в плащи — часовня не отапливалась, и дыхание вырывалось изо рта облачками пара. Но никто не жаловался. Все взгляды были устремлены к алтарю, где стоял жених.

Седрик был в парадном камзоле из тёмно-синего бархата, расшитом серебром. Фамильный перстень сиял на его пальце, а на поясе висел тот самый меч, которым он поразил оленя на охоте. Он выглядел непривычно серьёзным — даже торжественным. Его волосы были приглажены, а лицо, обычно насмешливое, сейчас выражало то особое, сосредоточенное спокойствие, какое бывает у людей, стоящих на пороге новой жизни.

Когда двери часовни распахнулись и в проходе показалась Розалин под руку с отцом, по толпе пробежал вздох. Она была великолепна. Платье из алого шёлка струилось до самого пола, переливаясь в свете свечей, как живое пламя. Золотая вышивка по лифу и подолу изображала соколов и дубовые листья. На голове сиял золотой обруч, усыпанный мелкими рубинами, а с него спускалась тонкая, как паутинка, фата. В руках она несла букет из белых роз, что сорвали в зимнем саду Торнхилла.

Граф Эдмунд, ведя дочь к алтарю, шмыгал носом. Когда он передал руку Розалин Седрику, его голос дрогнул:

— Береги её. Как я берёг.

— Клянусь, — ответил Седрик.

Церемония была недолгой, но торжественной. Епископ, облачённый в белые ризы, расшитые серебром, произнёс молитву, освятил кольца, возложил руки на склонённые головы. Затем наступил момент обетов. Голос Седрика, когда он произносил слова клятвы, звучал твёрдо и ясно. Голос Розалин, хотя и дрожал, был полон радости. Они обменялись кольцами, и епископ накрыл их руки епитрахилью, нараспев произнося заключительную молитву. Венчальные венцы, которые держали над их головами свидетели — двоюродный брат Седрика и кузина Розалин, — чуть покачивались в такт дыханию.

— Перед Богом и людьми объявляю вас мужем и женой! — провозгласил епископ.

И в этот миг органист грянул торжественный гимн. Гости разразились криками и аплодисментами. Седрик, повинуясь внезапному порыву, подхватил Розалин на руки и закружил её прямо перед алтарём, и она, смеясь, обхватила его за шею. Даже суровый епископ улыбнулся.

После церемонии молодожёны и гости вышли из часовни. У крыльца их уже ждала карета. Кузов, выкрашенный в тёмно-синий цвет с золотыми гербами Корвейских на дверцах, сиял на солнце. Колёса были увиты алыми лентами и ветками остролиста. Лошади — четвёрка белых, как снег, — были убраны в праздничную сбрую с серебряными бубенцами, и при каждом шаге бубенцы эти мелодично звенели. На козлах, в парадной ливрее, восседал кучер, а позади кареты выстроились верховые — Седрик со своими друзьями и молодыми рыцарями.

Седрик помог Розалин подняться в карету и сел рядом. Лианна, Изольда и остальные дамы разместились во второй карете, мужчины — верхом. Процессия двинулась через двор к главному входу замка, где их уже ждали слуги, выстроившиеся в два ряда. Музыканты, стоявшие на ступенях, грянули весёлый марш. Из распахнутых дверей главного зала лился золотой свет, запах жареного мяса и пряностей, и оттуда доносился гул голосов — те гости, что не поместились в часовне, уже собрались в зале и теперь приветствовали молодожёнов.

Седрик спрыгнул с кареты и подал руку Розалин. Она ступила на землю — и тут же в воздух взлетели горсти сушёных лепестков. Это Элис, не утерпев, запустила руку в корзину и осыпала молодожёнов целым дождём из роз и лаванды. Розалин рассмеялась, Седрик, притворно нахмурившись, погрозил кулаком, но было видно: он доволен.

Они поднялись по ступеням и вошли в главный зал, где их встретил гром оваций. Торжество началось.

Зал взорвался криками, аплодисментами и звоном кубков. Граф Эдмунд, не сдерживая слёз, обнял зятя так крепко, что тот едва не задохнулся. Изольда сияла. Леди Маргарет плакала от счастья. Элис хлопала в ладоши и подпрыгивала на месте.

После церемонии гости переместились в пиршественный зал. Столы ломились от яств: жареные лебеди, запечённые целиком кабаны, пироги с дичью, заливное, сыры, фрукты, горы сладостей. Вино лилось рекой. Музыканты играли, не переставая, и гости танцевали до изнеможения. Седрик, раскрасневшийся от вина и счастья, кружил Розалин в танце, и она смеялась, запрокинув голову. Это был их день. Их час.

Кульминацией пира стала церемония освящения брачного ложа. По традиции, пожилые матроны из числа уважаемых родственниц проводили молодожёнов в специально приготовленные покои, где уже была застелена постель — с белоснежными простынями, усыпанными лепестками роз. Священник прочитал молитву, окропил ложе святой водой и удалился. Женщины помогли Розалин снять платье, оставив её в тонкой сорочке, и с поклоном вышли. Седрика раздели его друзья — под шутки, смех и скабрёзные намёки, — и вытолкали в спальню.

Дверь закрылась. Молодожёны остались одни. Им принесли десерт — традиционное шодо, блюдо из взбитых на вине желтков с сахаром и пряностями, — и кувшин сладкого вина. Где-то за дверью ещё гремел пир, но здесь, в тишине, началась другая жизнь. Их жизнь.

Турнир в честь свадьбы молодого графа Корвейского был назначен на следующий день после венчания и должен был продлиться три дня. Место для ристалища выбрали на широком лугу у подножия замкового холма, там, где земля была ровной, а ветер — не слишком сильным для копейных поединков. За неделю до свадьбы туда согнали плотников и рабочих, и теперь над лугом возвышалась деревянная арена, способная вместить всех желающих.

Ристалище представляло собой огромный овал, огороженный высоким, в два человеческих роста, частоколом из заострённых дубовых брёвен. Каждое бревно было украшено флагами Корвейских и Торнхиллов, и на ветру они трепетали, как крылья неведомых птиц. Внутри, вдоль ограды, тянулась песчаная дорожка для конных поединков, а центр арены был утрамбован и посыпан опилками — для пеших схваток. По периметру, на возвышении, были сооружены деревянные трибуны для зрителей: нижние ряды — для рыцарей и знатных гостей, верхние — для слуг, оруженосцев и простолюдинов, которым дозволялось смотреть на турнир, но не участвовать.

На северной стороне арены, напротив главных ворот, возвышалась крытая ложа для организаторов и почётных гостей. Её стены были задрапированы алым бархатом, а на перилах висели гербы обоих домов. Перед ложей был установлен помост, на котором герольды объявляли имена участников, а трубачи оповещали о начале каждого поединка. Чуть поодаль, у южного края арены, раскинулся целый лагерь — пёстрый, шумный, пропахший лошадьми, дымом костров и жареным мясом. Здесь, на утоптанной траве, вырос целый городок, живший своей особой жизнью, и в этой жизни смешалось всё: военное и мирское, высокое и низкое, рыцарское и простонародное.

Шатры участников турнира стояли ровными рядами, образуя некое подобие улиц. Каждый шатёр был украшен гербом своего владельца: алые львы, золотые грифоны, серебряные мечи, дубовые ветви. Полотнища шатров, сшитые из плотного сукна и пропитанные воском для защиты от дождя, хлопали на ветру, как паруса. Перед входами, на специальных подставках, были выставлены щиты участников — чтобы герольды могли засвидетельствовать их право на участие в турнире, а зрители — полюбоваться геральдикой. Оруженосцы сновали между шатрами, таская вёдра с водой, охапки сена и части доспехов. То и дело слышались крики: «Кузнеца! Срочно кузнеца! У сэра Годрика заклинило наплечник!» или «Где мой шлем? Кто взял мой шлем?!»

Кузница была устроена тут же, под открытым небом. Двое дюжих кузнецов, обнажённых по пояс, несмотря на холод, работали без остановки: раздували мехами горн, и пламя вздымалось вверх, рассыпая снопы искр; молоты звонко били по наковальне, выправляя вогнутые доспехи; в воздухе пахло раскалённым железом и углём. Рядом, на деревянных козлах, лежали доспехи, ожидавшие починки, — помятые нагрудники, треснувшие шлемы, погнутые мечи. Оруженосцы выстраивались в очередь, и каждый торопил: «Мой господин выступает через час!», «У меня копьё треснуло!», «Подкову потеряли!»