Платье было сшито из тонкой шерсти — добротной, но колючей, как напоминание о том, что роскошь в Вороньем Гнезде всегда отдавала уксусом. Длинные рукава, узкие у запястий, расширялись книзу и были оторочены полоской серебристого меха — кроличьего, не горностаевого, но издалека почти не отличить. Лиф застёгивался на ряд мелких перламутровых пуговиц — не больше горошины каждая, — и Эльза, застёгивая их, пыхтела и ругалась шёпотом. Юбка ниспадала до самого пола тяжёлыми складками, и когда Лианна шла, ткань шелестела, как сухие листья под ногами.

Единственным украшением платья служила вышивка по подолу: серебряной нитью были выведены дубовые листья — родовой узор, который когда-то придумала леди Элинор. Лианна провела пальцами по этим листьям и почувствовала, как в горле встал ком. Мать вышивала такие же. Когда-то. Давно.

— Садитесь, — скомандовала Эльза, подталкивая её к зеркалу. — Времени в обрез. Леди Изольда велела, чтобы вы были в зале до того, как гости сядут.

Лианна опустилась на стул. Зеркало отразило её — бледную, с синяками под глазами, с волосами, растрёпанными после прогулки. Эльза взяла гребень и принялась за работу.

Сегодня она выбрала причёску, которую называла «малой короной»: разделила волосы на прямой пробор, заплела две тугие косы от висков и уложила их вокруг головы, закрепив серебряными шпильками. Остальные волосы, тёмные и густые, она расчесала до блеска и оставила распущенными по спине — они падали тяжёлой волной почти до пояса.

— Волосы у вас красивые, — проворчала Эльза, втыкая очередную шпильку. — Густые. Как у матери.

В довершение она достала из шкатулки украшение — тонкий серебряный обруч, простой, почти строгий, с крошечным сапфиром в центре. Сапфир был бледно-голубым, почти прозрачным, и в свете свечи он вспыхивал ледяной искрой.

— Это леди Элинор носила, — тихо сказала Эльза, водружая обруч на голову Лианне. — Когда была юной. Ей он достался от бабки. Говорят, этот камень приносит удачу тем, кто носит его с чистым сердцем.

Лианна коснулась сапфира кончиками пальцев. Камень был холодным, но от этого прикосновения в груди разлилось тепло — словно мать на мгновение оказалась рядом.

— Спасибо, Эльза, — прошептала она.

— Не за что, — буркнула служанка, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на нежность. — Ну, готовы. Теперь вы похожи на леди. Идите и помните: что бы эти гости ни говорили, вы — дочь графа Корвейского. Не опускайте голову.

Лианна кивнула и вышла в коридор. Серое платье шелестело при каждом шаге. Сапфир мерцал в волосах. Она шла в главный зал — прямая, бледная, с сердцем, полным тревоги, — и думала не о гостях, не о бароне и его сыновьях, а о мальчике в подземелье, который, возможно, сейчас смотрит в темноту и гадает, почему она не пришла.

Главный зал Вороньего Гнезда в этот вечер было не узнать. Обычно он напоминал склеп — голые каменные стены, чадящие факелы, вечный сквозняк из бойниц. Но сегодня его выскоблили, вымыли и залили светом. Сотни свечей горели в тяжёлых железных канделябрах, расставленных вдоль стен и на столах. Их пламя отражалось в начищенных до блеска серебряных блюдах и кубках, дробилось в гранях хрустальных графинов, играло на золотом шитье скатертей. Факелы на стенах пылали ярче обычного — в них добавили смолы, и они потрескивали, разбрасывая снопы искр.

Длинный дубовый стол, за которым в обычные дни едва умещалось семейство Корвейских, теперь был раздвинут на всю длину зала. Его покрывала алая скатерть, спускавшаяся до самого пола тяжёлыми складками. Вдоль скатерти, через равные промежутки, стояли серебряные солонки в виде крошечных башен, и перед каждым гостем лежали приборы: нож с костяной рукоятью, двузубая вилка (редкая роскошь, привезённая из-за моря) и оловянная ложка, сиявшая не хуже серебряной.

А яств было столько, что стол буквально трещал под их тяжестью.

В центре, на огромном овальном блюде, покоился запечённый в глине окорок. Слуги только что разбили глиняную корку, и мясо ещё исходило паром, распространяя одуряющий запах чеснока, розмарина и тимьяна. Вокруг окорока, словно стража, выстроились жареные куропатки — каждая на собственной серебряной тарелке, с перьями, воткнутыми обратно в хвосты, так что птицы казались живыми, только что присевшими отдохнуть. Их полили густым соусом из вина и ягод, и соус этот стекал по золотистой коже тёмно-красными дорожками.

Рядом громоздились пироги. Огромные, с хрустящей слоёной коркой, украшенной вырезанными из теста фигурками — оленями, кабанами, волками. Из прорезей в корке сочился пар, и по залу плыл запах запечённой дичи с луком и грибами. Один пирог был сладким — с яблоками, мёдом и корицей, и его золотистая корочка блестела от яичного желтка.

Сырные головы — три штуки, одна другой больше — высились на деревянных досках в окружении засахаренных фруктов и орехов. Сыр был разных сортов: молодой, мягкий, с зеленью; выдержанный, острый, крошащийся под ножом; и козий, с голубой плесенью, который Изольда выписывала специально из южных провинций. Рядом с сырами лежали горы винограда — чёрного и зелёного, — истекающего соком, и ломти груш, припущенных в вине с гвоздикой.

На отдельных подставках возвышались серебряные кувшины с вином. Красное — терпкое, из южных виноградников — подавали к мясу. Белое, сладковатое, привезённое из-за моря, — к сырам и фруктам. А для тех, кто предпочитал, что покрепче, стояли пузатые бутыли с элем и графины с гномьим самогоном — прозрачным, как слеза, и обжигающим, как драконье пламя.

Стены зала были задрапированы гобеленами. Старые, выцветшие от времени, они изображали сцены охоты и битв: вот рыцари с копьями преследуют оленя; вот лучники стреляют из засады; вот ворон — герб Корвейских — терзает когтями поверженного волка. Последний гобелен висел прямо напротив Лианны, и она старалась не смотреть на него.

В камине, огромном, как пещера, пылал огонь. Слуги подбрасывали туда целые поленья, и пламя ревело, отбрасывая на лица гостей красноватые блики. Дым уходил в высокий сводчатый потолок, теряясь среди почерневших от копоти балок, но запах горящего дерева всё равно смешивался с ароматами еды, создавая тот особенный, тяжёлый дух пира.

В дальнем конце зала, на небольшом возвышении, сидели музыканты — двое бродячих менестрелей, которых Изольда наняла специально для этого вечера. Один перебирал струны лютни, второй дудел в какую-то деревянную дудку, и их музыка, тихая и ненавязчивая, плыла над столом, как дым над свечами.

Слуги сновали туда-сюда, разнося новые блюда. Их было больше обычного: Изольда согнала на пир всех, кто мог держать поднос. Деревенские девки в накрахмаленных передниках разливали вино. Поварята таскали из кухни горячие хлебы — круглые, с хрустящей коркой, посыпанные мукой. Даже старого дворецкого, который обычно распоряжался с ленивой неспешностью, сегодня словно подменили: он носился по залу, размахивая руками, и его цепь с гербом звенела, как колокольчик.

Лианна села на своём месте. Её тарелка была полна, но она почти не ела. Она смотрела на этот пир, на это изобилие, и думала о том, что в подземелье, прямо под этим залом, сидит мальчик, которому она не смогла сегодня принести даже корки хлеба. И от этой мысли вся еда казалась безвкусной, как песок.

Барон Блэквуд оказался именно таким, каким его описал Кайл: высокий, сутулый, с длинным носом и бегающими глазками. На нём был бархатный камзол, расшитый серебром, но сидел он на нём как-то криво, словно с чужого плеча. Рядом с бароном сидели двое его сыновей — молодые люди с одинаково надменными лицами и жидкими бородками. Оба то и дело бросали взгляды на Лианну и перешёптывались.

Но была среди гостей и ещё одна фигура — та, что сразу приковала внимание Лианны. Леди Беатрис Блэквуд, жена барона, восседала по левую руку от мужа с таким видом, словно это она, а не он, владела всеми рудниками восточных земель. Это была женщина лет сорока, дородная, но не рыхлая — скорее, мощная, как крепостная башня. Её лицо, когда-то, вероятно, красивое, теперь обрюзгло и застыло в выражении вечного недовольства. Двойной подбородок покоился на воротнике из лисьего меха, а маленькие глазки, посаженные слишком близко к переносице, цепко ощупывали всё и вся, оценивая, прикидывая, запоминая.